Я крепко стискиваю зубы и напоминаю себе, что всё, что я о нем предполагаю (насчет моего разоблачения) пока существует только у меня в голове. С огромной долей вероятности, все это правда, но пока никак формально не подтверждено — нужно косить под дурочку. Возможно, это как раз тот один из ста золотых шансов, когда мое воспаленное опасностью воображение оказалось прозорливее, что человек, о котором я настроила разных теорий.
— Ты хорошо поработала, девочка, — неожиданно начинает старый боров, — я очень тобой доволен. Знаешь, даже сомневался, что ты не рискнешь подписать сделку.
— В этом не было никаких рисков, — абсолютно натурально пожимаю плечами.
— Только под дуру не коси — не порти этот хороший вечер. — В его голосе чувствуется угроза, но внешне Завольский абсолютно никак не меняет ни позу, ни выражение лица, ни даже тон голоса. — Я знаю, что ты вела сделку, копалась в ней, как вошь под ковром и всюду совала свой любопытный нос.
— Я этого и не отрицала, — так же храню спокойствие, хотя мне это в разы сложнее — по крайней мере, к его жирному потному лбу не приставлены две пары глаз его охранников, готовых по первому свистку устроить мне «маленький, но очень несчастный случай». Он может запросто утопить меня в моей же ванной, а Андрей под присягой и с рукой на библии подтвердит, что я тысячу раз говорила, что именно таким способом собираюсь свести счеты с жизнью. — Меня за это отлучат от семьи и уволят?
Немного иронии — буквально пара капель — то, что нужно.
С такими как этот боров, нельзя быть полностью послушной — таких он просто давит, как каток. А я, хоть и старалась ему угодить и даже через чур активно заглядывала в рот, все равно всегда огрызалась. Поэтому Завольский и позволил мне стать частью семьи. Как в басне про собачонку, которую бросили на растерзание льву, а он вместо этого сделал ее своей потешной зверушкой. Только вот Завольский совсем не благородный лев.
— Тебя? Увольнять? — Старый боров изображает удивление. — А зачем?
Он выглядит почти как добродушный тюфяк, но с оскалом убийцы.
— Потому что я без разрешения всюду сую свой любопытный нос, — подсказываю ту единственную причину, которую можно относительно безопасно произнести вслух.
— Это да, — как бы очень нехотя соглашается Завольский. — Это очень неправильно, девочка.
Я даже ничего не успеваю понять, только краем глаза замечаю, как один из его псов вдруг оказывается у меня за спиной и через секунду я чувствую жесткую хватку на шее. Инстинктивно успеваю сделать маленький глоток воздуха, прежде чем эта горилла легко, как пушинку, поднимает меня прямо за шею. Ровно на сантиметр над полом, чтобы я, потеряв устойчивость, вытягивала носочки и пыталась сохранить равновесие. Довольная рожа Завольского начинает расплываться одновременно с тупой болью горле, сдавленном здоровенной пятерней.
Рядом появляется второй охранник.
Я позвоночником чувствую, что ничем хорошим эта рокировка для меня точно не кончится, поэтому заранее уговариваю себя не кричать и не звать на помощь — будет только хуже.
Из последних сил пытаюсь сгруппироваться, приготовиться к предстоящей боли, но все равно оказываюсь не готова, когда тяжелый кулак входит куда-то мне под ребра, словно маленький смертоносный таран.
Выдыхаю, хотя этот звук больше похож на противный хрип зомби.
Делаю вдох, чтобы хоть как-то распрямить как будто бы сжавшиеся в гармошку ребра — и получаю еще один удар, гораздо сильнее, от которого перед глазами расплываются алые разводы.
Меня бьют еще несколько раз, но последний удар я уже почти не чувствую, потому что боль и так поселилась в каждой клетке моего тела, и будет ее больше или меньше — уже почти не имеет значения.
«Папочка, прости, — еще хватаюсь за остатки сознания, чтобы обратиться к тому, кто уже давно не может меня слышать, — я правда старалась, честное слово, я до последнего…»
— Хватит, костоломы, — слышу сквозь звон в ушах приказ Завольского. — Она все-таки моя невестка.
Хватка моментально ослабевает и мое, лишенное всякой опоры тело, грузно падает на пол.
Рефлекторно выставляю руки, чтобы не удариться лицом. Только это и спасет от того, чтобы к остальным последствиям побоев прибавился еще сломанный нос.
Но поваляться и выдохнуть мне все рано не дают — под руки тащат к старому борову, и пока один в такой позе держит меня перед ним, другой за волосы задирает голову до отказа вверх. Чтобы я смотрела на своего «благодетеля» снизу-вверх, мордой, по которой размазаны сопли и кровь из носа. Но я даже рада, что перед глазами все плывет и я почти не вижу выражение его сальной мерзкой рожи.
— Если ты думаешь, что мне доставляет удовольствие видеть тебя такой, то совершенно нет. — Я чувствую его пальцы на своем подбородке, когда он небрежно подтягивает мое лицо поближе обдавая своим гадостным дыханием.
Да я бы лучше змею поцеловала тысячу раз, чем дышать с этой мразью одним воздухом. Но задерживать дыхание хватает только на несколько секунд, а потом я вынужденно делаю вдох.
Господи, фу, блять!
— Надеюсь, это послужит для тебя уроком, — менторским тоном говорит Завольский.
