«Лета 7134 от сотворения мира, – написано было там, – а от рождества Христова 1626, маия в осьмой день продал я, Строганов Иван Максимович, Усову Семену Пахомову полиц железных полторы тыщи, по 30 рублев сотню. Получил я, Строганов Иван, от Усова Семена 450 рублев. Строганов Иван. Полицы полторы тыщи получил – Усов Семен».
Данила молча вернул грамоту Галке, а сам вышел во двор. У крыльца его уже ждал старший повар.
– Надейка, – сказал Данила, – подь в повалушу, спросить мне тебя надобно.
– Вишь, Надейка, – начал Данила, сев на лавку.
Повар стоял перед ним, держа шапку в руках.
– Полиц у нас, выходит, нету. Кои цырени покуда держатся, пущай в тех варницах варю починают. А я тем времем Федьку в Вологду пошлю полиц закупить. Как Вычегда разольется, пущай все цырени починят, летнюю варю чтоб с чинеными починать.
– Вот и ладно, Данила Иваныч, на что лучше, – сказал повар радостно. – Давно бы так. А то, вишь, сором. Строгановскую соль да браковать стали покупщики. Видно, ты, хошь и молод, а промысел понимать могешь, Данила Иваныч.
– Ладно, старик, – сказал Данила и погладил подбородок – бороды-то у него еще не было. – Молви ты мне вот чего. Батюшка-то, може, надолго уехал. А мне, вишь, охота к тому времю, как он воротится, соль вовсе выправить. Я тебе про все скажу, чего надумал, – слыхал я, тебе еще дед покойный веру давал. Слухай ты меня. Мы на Москву соль сплавляем – путина-то какая. Провоз один во что стает, а там пошлина дорожная. В Вологде б куда сподручней. Пушнину же в Вологде продаем. Гости заморские покупают. А соль нашу ни по чем не берут, бракуют. Свою из-за моря везут наше сало засаливать. Ты мне вот чего скажи, Надейка, да не зря, мотри. Обмозгуй перво. Коли мы цырени наново починим, станут заморские гости нашу соль покупывать. А?
Надейка поскреб в затылке.
– Да оно, вишь ты, Данила Иваныч… Кто знат… – А пошто тебе заморским продавать? Аль своих не стало?
– Говорил я тебе, кому ж в Вологде, кроме заморских, а на Москву провоз дорог.
– Вишь ты, Данила Иваныч, – заговорил Надейка чего я тебе скажу… Сказать, дед твой, Максим Якович, уж вот был хозяин. Промысел вот сколь берег. Цырени что ни год чинили донья новые ставили…
– Ну?
– Ну, вишь ты, а заморские-те гости ни по чем нашу соль не покупали, браковали же, дьяволы… Сало у нас же покупают, стервецы, а соль со своих краев волокут. Вишь, беси!
– С чего ж так?
– Не ведаю, батюшка. Сам Жданку еще, покойника, пытал. Говорил, будто как с горчинкой соль-то наша, а мы-де привышные, так и не расчухаем. А я так мекаю – заговоренная, может, у их-то соль. Как ей посолишь, то и не тухнет мясо. У нас-то и впрямь солонина-то духовитая бывает, не единожды. Вот ноне, при Анне-то Ефимовне – дай ей бог здоровья – все ладную солонину присылает нам на варницы приказчик. Да и то молвят люди… Зря, може. Не гоже будто тебе и сказывать.
– Говори, старик, все говори, сказываю.
– Да, вишь, молвят люди, Анна-то Ефимовна тогоде.
– Да чего ж?
– Ворожить, мол, она, может.
– Э, Надейка, пустое молвишь! Я гадал, про соль ты чего, а ты бабьи молки сказываешь.
– Чего люди, то и я, Данила Иваныч. А, может, и впрямь напраслину взвели. Хозяйка она – Анна Ефимовна справная. А что спорится у ей все, то, может, и не с того вовсе, что с нечистым она знается.
– Пустое то все, Надейка. Ты мне про соль скажи. Стало быть, гости заморские и при Максим Яковличе соль нашу браковали?
– Браковали, батюшка, Данила Иваныч, браковали. А с чего – подлинно не ведаю.
– Ну, ладно, старик, подь, починай варю, где можно. А к полой воде я полиц выпишу. Чинить станем.
– Правильный хозяин, – думал повар, идя в варницы, – даром, что молод. Даст бог, выправит промысел-то. Не пропадать же. Дурни те парни, гадают, как цырени спортятся, так им работать будет нечего. На ямчуг[35] посадят, того лише будет.
Только что Данила собрался пойти к Анне Ефимовне рассказать ей про варницы, как к нему в повалушу вкатилась Феония.
– Батюшка, Данила Иваныч, – затарантила она, – подь скорей к государыне Марице Михайловне. Беда. Скорее, батюшка!
– Занемогла, что ль, бабка Марица? – спросил Данила. За матушкой бежи, Феона.
– Ой, чего и молвишь ты, батюшка. – Феония замахала руками. – Сам-от ты подь, Данила Иваныч. Фомушка там криком кричит.
Данила пошел на половину Марицы Михайловны. Только что он открыл дверь из сеней, как услышал голос Фомушки:
– Ай-ай-ай! больно, ой, больно! Коровки божьи, ой, больно Фомушке.
– Данилушка, голубь ты мой, – кинулась к нему Марица Михайловна вся в слезах. – Оборони ты бабку старую и божьего человека, не дай ведьме погубить.
– Какая ведьма, бабинька? Чего с Фомушкой-то?
– Ох, Данилушка, помирает, знать, Фомушка. Вишь, как прибег, так и кричит, заходится.
– Хвороба у его, что ль, какая, аль чего? – спросил Данила.
– Да уж, ведомо, хвороба. А с чего – сам слышишь: коровки, молвит.
– Какие коровки? – спросил Данила.
– Мне-то и самой невдомек было, Феона лишь растолковала.
– Ой-ой-ой! – кричал Фомушка, не переставая, – ой, коровки божьи, не убейте Фомушку.