– Батюшка, Данила Иваныч, – забормотал Надейка, – Христос с тобой! Да чтой-то ты! Экое молвишь. Да может ли статься?
– А кто ж боле? – крикнул Данила. – Сказываю, вашим леском. Мотри, Надейка, коль из ваших кто!.. – кричал Данила.
– Да, батюшка, окстись ты Да что ты напраслину экую взводишь! – сказал Надейка. – Да гляди, и работники тут все. Варю мы кончали. А кои кончили, в естовой избе снедали. Не греши, Данил Иваныч. Стар я. Мне скоро богу ответ давать. Да не про тебя я, Надейка, – сказал Данила потише. – В вашем же леску. Кому ж боле?
– А что ж, Данила Иваныч, долго ли до греха? – заговорил Надейка. – Посад-то как обчистили. И до собора намедни добирались. Тут же, коло нас. Мы и то опасаемся. Соль-то коло варниц лежит, в ину пору мстится – а ну, как уволокут в ночь?
Данила молчал.
– Аль можно так, без огорода? Безотменно огород надобно, – продолжал старик. – То все огород был, коло всей Соли. А ноне хоромы лишь ваши за тыном стоят. А лихим людям то и на руку. Тебя, вишь, было не убили, анафемы. На кафтан твой, знать, позарились. А шапка-то у тебя где?
– Слетела, как лошадь понесла, – сказал Данила.
– Ну, шапку не искать. Поживились, стало быть.
– А, может, холопов сбить да пошарить кругом, – сказал Данила.
– Полно ты, Данила Иваныч, – сказал старик, – в ночь-то. Подь лучше домой, мы тебя проведем. Эй, робята, проводьте хозяина. Иди, Орёлка, чего хорошишься? Дикой он, Данила Иваныч, – прибавил старик. Тебя боится.
Дома Данила и рассказывать не стал, что с ним случилось, боялся он, что разохается Марица Михайловна. Станет причитать над ним, чуть он шаг сделает. А у него так руки и зудили – хотелось побольше дел наделать, пока отца нет. Повар вон и тот похвалил его, что хороший хозяин.
«Толковый тот повар, – думал Данила. – И про огород он дело говорил. Тын что, какая защита? Да и лазейки же есть. Заберутся лихие люди, разграбят, поджечь могут. Убыток-то какой. Зря батюшка с посадскими свару завел. И я-то дурень, – вспомнил Данила, – зря тот раз у воеводы Сеньку-старосту прогнал, толком с ним не поговорил. Не то тем разом в голове-то было – подумал Данила и усмехнулся. – Да чего тут долго-то раздумывать», сказал он сам себе, вышел во двор и послал холопа на посад велеть старосте Сеньке Евтифееву тотчас к нему притти. А сам пошел тем временем поглядеть, как в мастерских работают.
Кузницы и гончарные стояли далеко от хором, за вторым двором – по одну сторону скотный двор, а по другую избы, где с огнем работают, чтоб не заронили огня в дворовые строения. Пока шел через задний двор Данила, все прислушивался – стук надо бы из кузниц слышать, а тихо. И дыма точно нет. Только над поварней вьется. Дворовых никого на дворе не было. Данила поторопился. Стал огибать последний амбар. Вправо – тын вокруг скотного двора видно стало, а влево, за амбаром – кузницы и гончарные. И тихо все. Только где-то голоса слышно. Данила остановился. Вспомнил, что за амбаром сразу бревна сложены, зимой еще из лесу вывезли для пилки.
«Что ж там за люди?» – подумал Данила. И стал слушать. Из-за амбара его не видно было.
– И вот, милаи вы мои, – тянул чей-то бабий голос, – как хозяин-то в те поры в собор скочил с плетью, ровно скаженный[38], еле ноги я уволокла. Фроська-то посля выбегла, наказывает: «Схоронись-де, не то убьет. Лют сильно». Ну, я все на скотном и хоронилась. А как съехал он, я вечор и побегла вновь в собор, гадала: отслужу панафидку по Афоне, авось отзовется. А на грех сторож встрелся. И ну меня лаять: «Куда, молвит, – прешься, чортова баба! Из-за тебя, мол, в тот раз мало не убил меня зверь». И до попа не пущает. С чего б то, а? А мне б панафидку лишь. Сгинул мой Афонюшка.
– Забил, надо быть, до смерти, кнутобойца-то, – сказал какой-то мужик. – Вздохнем хошь малость, как уволок его нечистый тот.
– Аль то впрямь нечистый? – спросил другой.
– Кто его ведает, Агашка тут прибегала как-то. Сказывала, Дунька-де вызвала.
– Вот уж напраслина, милаи, – заговорила баба, – острамили, бо знат почто, девку. Ревет, глаза не осушает.
– Ох, милаи, – затянула опять первая баба, – а мне-то как ноне? Ума не приложу. На Москву надобно, дочеришка же там. Торг – тоже. А люди молвят: где сгинул-де, там безотменно панафидку надобно. Как быть-то? Не пущает сторож.
– А ты снеси чего сторожу. Ну, горшок, что ли, расписной. Вон Петра даст. Щенок-то, чай, не станет куда не надобно нос совать. Его, слышь, вечор…
Тут уж Данила не выдержал. Он выскочил из-за угла. На бревнах сидело десятка два мужиков и баб – кузнецов, гончаров и скотниц. Все в миг один вскочили с бревен и бросились врассыпную.
– А! Вы вон как про хозяев! – кричит Данила. Петра! Угарка! Все едино, видал. Подьте тотчас.
Кузнец и гончар нехотя остановились и медленно побрели назад. От других и следа не осталось.
– Гадаете, как молод я, так норовить вам стану. Чего горны стоят, печи не топлены?
– А вишь, Данила Иваныч, – заговорил запинаясь кузнец, – топить, вишь, нечем… Бревна, вишь, того, как привезены, стало быть, не пилены лежат. Не велел хозяин. А топить нечем.