Наконец и Федька вернулся из Вологды. Привез он и полиц и мастера-голландца. Когда голландец выходил со струга, на площади столпилось немало народа – и посадских, и строгановских холопов. В Вологде к заморским людям привыкли а в Соли таких и не видывали. Толкали друг друга, смеялись.
– Ну и обрядился! Шапка такая, что коли сверху поглядеть, не увидишь, есть ли и человек под ней. А на кафтан, видно, сукна нехватило, – кургузый, смотреть зазорно. И штаны-то по колено только, а сапог и вовсе нет, так, отопки какие-то, мало поболе лаптей. И собой чуден. Волосы долгие как у попа, а бороденка словно у молодого парнишки, хоть не так, видно, молод.
Данила тоже пришел на берег встречать мастера. Он-то на Москве бывал, всякого народа насмотрелся. Федька сказал ему, что тот мастер давно уж в русской земле живет. Служил он у Правдухиных тоже по соляной части, да они его неправильными деньгами разочли, так он обиделся и ушел. По-русски он все понимает и растолковать может, хоть и не очень чисто говорит. А как его звать, Федька сказать не мог – трудное имя. Голландец сам себя назвал:
– Питер ван-дер-Гун.
Данила велел накормить его, а потом сразу же повел в варницы. Не терпелось ему наладить все поскорей с солью.
Вычегда уж начала разливаться, надо было кончать весеннюю варю, не сегодня – завтра зальет варницы, так и не покажешь мастеру, как у них идет работа. Больше всего хотелось Даниле дознаться, можно ли так выправить соль, чтобы она стала не хуже заморской.
Голландец зашел в первую варницу, попросил посветить, заглянул в цырень, ахнул даже и головой закачал. Потом в ларь с рассолом долго глядел. Зачерпнул ведром, обмакнул палец, облизал и кивнул головой, точно понравилось ему. Хоть работники сами, когда им в рот рассол попадал, не знали как отплеваться. Потом мастер спросил готовую соль. Повар показал ему – за варницей целая куча на рогоже павалена. Правду сказать, и показывать стыдно будто. Непривычный человек и не угадает, что за мусор навален. Мастер поглядел на кучу, потом на повара, потом на Данилу.
– Золь? – спросил он.
– То-то – соль, – сказал Данила. – Сами видим – никуда. А ты скажи, можно ль выправить? Голландец взял в горсть соли, пересыпал с руки на руку, разглядывал, нюхал и потом сказал:
– Чинить сирен надо, белай будет.
– Да про то и молвить нечего, – сказал Данила, – сами то ведаем, за то и полиц выписал. Видал?
Мастер кивнул головой.
– А ты мне скажи, – продолжал Данила, – как починим, станет ли наша соль добрая, не плоше заморской?
Данила смотрел на мастера во все глаза. Голландец оглянулся на ларь с рассолом.
– Там золь хорошь, – сказал он. – Делайть можно. Только работайть многа. Платить многа – дорого будет.
Данила обрадовался.
– Не бойсь, немчин, – сказал он, – Строгановы Правдухиным не чета. Заплачу. Коль выправишь соль, что гости заморские браковать не станут, ничего не пожалею, много боле против уговора заплачу, не стану молвить – дорого-де.
Мастер покачал головой.
– Не надо, – сказал он, – как уговор, так плати, многа не надо.
Данила удивился.
– Сам же молвил, много платить надобно.
– На мне, – сказал голландец. – Кто работай. Работать многа больше надо. Им многа платить.
И он махнул рукой в сторону холопов, издали глядевших на немчина.
Данила еще больше удивился.
– Так то ж холопы, сказал он, – чего ж им платить? Чего велишь, то и сполнят. Ты мотри, Надейка, – повернулся он к повару, – слухай того мастера и работникам вели. Коль на кого с жалобой придет, отодрать велю.
Даниле мастер очень понравился. Знает, видно, толк в соли. И лижет, и нюхает, и на свет глядит. Наладит промысел. А уж коли соль лучше прежней станет, батюшка – и тот подивится, чего Данила только ни наделал тут. Да и не в Соли одной. Данила задумал на Пермь съездить. Полиц туда свезти, тамошние варницы починить. Боялся Данила, что Анна Ефимовна не станет его пускать в такую дальнюю дорогу, но она ничего. Сказала ему сразу:
– Дело, сынок, задумал. Возьми Федьку с собой, толковый он. Полой водой живо съездишь, поглядишь. С коих пор не бывал никто.
Анна Ефимовна даже обрадовалась. Она боялась, что дома Данила, пожалуй, еще что-нибудь затеет, всю казну переведет.
– Когда ж ехать надумал, сынок?
– Да у меня все исправно, хоть завтра в путь. Воскресенья лишь дождусь, в соборе помолюсь и выеду.
– Сказал – скорее надобно. А то воскресенья дожидаться хошь. Богомолен сколь стал, – сказала Анна Ефимовна.
Данила опустил голову, но ничего не сказал.
– Может, дома молебен отслужить? – спросила Анна Ефимовна. – Завтра ж можно к отцу-настоятелю послать.
Данила испугался.
– Ha что, матушка, настоятеля тревожить, я дождусь. – Он взглянул на Анну, а у нее глаза смеются.
– Матушка, сказал Данила, аль неладно я что молвил? Чего смеешься?
– А ты чего хитришь, Данила? Гадаешь, не ведаю я, что тебя в собор манит. На то и к себе звала Устю, посмотреть хотела, на кого мой сынок все глаза проглядел.
– Уж ты скажешь, матушка… А правда, матушка, нет моей Усти краше.