Голландец усердно принялся за работу. От варниц почти не отходил. Смотрел, чтоб так варили соль, как он научил. Работники скоро поняли, что по-новому выходит для них много хуже. Раньше они, как нальют рассол, так только и остается дрова таскать. Мешают и скребут повар с подварком. А теперь – раз налей, да потом вычерпай, да воды налей. Не передохнуть. Анне Ефимовне жаловались – не помогло. Мастеру пробовали жаловаться. А он совсем несуразное заговорил. Требуйте, говорит, чтоб больше платили вам. Не понимает, что холопы они. Ничего им хозяин не платит, только кормит. Кормить же больше не станет. Вольным одним платят по уговору. Но вольных на варницах мало. И все из-за того, что придумал оглашенный промывать соль. Правда, зато мастер затеял, чтоб после каждой вари день роздыху давать рабочим. Надейка и на то головой качал – все по-новому тот нехристь ладит. Но знал он, что в чести мастер у Анны Ефимовны, и не совался больше. Она и не слышала про те новые порядки.
Работники, понятно, рады были. Сутки работают, не разгибая спины, а сутки спят без просыпа или вина раздобудут, напьются, передерутся и опять спят. Голландец только удивлялся на них. Сам он, когда варницы не работали, на месте усидеть не мог. Очень любопытный был. Про Строгановых он много слышал еще в Вологде. И про богатство их, и про иконную мастерскую, и про шитье. Анна Ефимовна позволила ему всветлицу пойти, поглядеть, как девки шьют. В иконную горницу его Галка свел, познакомил с Истомой. Голландец много ему рассказывал про заморских мастеров. Так раззадорил Истому, что тот не отставал от него, все спрашивал про заморские края. Галка сводил тоже голландца в повети. Показал ему кубки, блюда, оружие, камни самоцветные. Мастер очень удивлялся, как могли Строгановы такие богатства накопить.
– Долго сбирали, – сказал Галка. – Деды еще почали. Задолго до раззора.
Голландец слышал уж, что во время войны поляки приходили разорять Соль. Затем, верно, и шли в такую даль, что слыхали про строгановские богатства.
– Как же уцелели они? – спрашивал он Галку. – И сам-то Строганов, слышно, убежал.
– То так, Максим Яковлич покойный убег в ту пору, – сказал Галка, – да богачества свои так припрятал, что не добрались ляхи.
– А куда? – спросил голландец.
– Подцерковье, вишь, у его было вырыто. Под собором, под тем вот, под Благовещенским. Туда все и стаскали. И замуровали, будто и нет ничего. Потом, как вернулись, разрыли, да сюда перетаскали. А ходы и по сей день остались.
Загорелось тут мастеру посмотреть те ходы. Но Галка ни за что не хотел.
– Нечисто то место, – говорил он, – бесу в собор ходу нет, вот он под землей грешников-то и сторожит. И не проси, Ваня, не пойду.
Все у Строгановых звали мастера Ваней, хоть имя его было Питер. С самого приезда так пошло. Ваня Дергун. Сам он себя называл – ван-дер-Гун. Так голландец и ушел ни с чем от Галки. Не согласился тот показать ему подцерковье. На другой день поутру – понедельник то был – Анна Ефимовна вышла во двор в поварню, слышит – крик во дворе, люди бегут к воротам, а оттуда кого-то несут во двор. Пошла и она в ту сторону. Глядит – голландца-мастера тащут, а на голове у него кровь. Анна велела внести его в естовую челядиную избу и послала за лекарем. Вошла и сама за ним. Голландца положили на лавку под окно, повариха принесла свое изголовье и сунула ему под голову. Мастер открыл глаза, и Анна спросила его:
– Кто тебя убил, Ваня? Назови. Тотчас наказать велю.
– Нэ знай, – сказал мастер тихонько.
– Как так не знаешь? Да ты не покрывай убойцу, не бойся. Выпороть велю и к воеводе отошлю. Он в темную посадит.
– Не знай, сам не знай, – повторял мастер.
Тут как раз пришел лекарь и стал смывать с головы голландца кровь. Анна ушла. Во дворе она встретила Галку. Он шел тоже проведать мастера. Анна велела ему расспросить голландца и притти ей сказать, кто смел нужного человека покалечить. Неужли варничные работники злобятся на него, что соль велел промывать?
Перед обедом пришел Галка к Анне Ефимовне и сказал ей:
– Вишь ты, Анна Ефимовна, матушка, не иначе, как нечистый его уволочь норовил, да, видно, встречу кто попался, он и кинул.
– Чего зря болтаешь, Галка. Какой нечистый? Ведомо, холопы, – не взлюбили, видно, немчина.
– Каки холопы, государыня? Вишь, непокойный тот немчин. Залез куда не надобно. Подцерковье, слышь, поглядеть норовил. Сказывает, после вечерен притаился в соборе и фонарь, вишь, забрал. Как сторож ушел, он и стал ходу искать. Ну, в притворе и увидал дыру. А под ей ступени, а там ход. Пошел и пошел. Страху у их, у немчинов, нету. Далеко, сказывает, зашел. И вдруг – ровно кто человечьим голосом говорит да стонет, да будто железо брякает. Ему б скорей взад, уж видно – нечисто дело. А ему, вишь, неймется. Он дале. А тут, сказывает, сзади быдто загремело что, затопало, ровно нагоняет его кто, да как налетит со спины, да по голове его. А боле и не помнит ничего. Очнулся уж на берегу под утро.
– Да правду ли он молвит, Галка? Может, выпивши был, попритчилось ему.