— Дело нелёгкое, но ведь ты не одна. Побольше опирайся на людей. И не пренебрегай советами практиков. У них иногда недостаёт знаний, зато есть верное понимание смысла дела, чего часто не хватает людям с учёными степенями.
— Учту, Максим твои советы, спасибо! Ну, а у тебя-то что слышно?
— Собираюсь в Москву. Назрело немало мыслей, сомнений, предложений и претензий к министерствам и главкам. Для меня Москва, знаешь, что? Я всегда возвращаюсь оттуда с такой зарядкой энергии, что мне ничего не страшно, никакие трудности не пугают!
— А ребятишки в лагере? — спросила Марина.
— На два месяца. Если Настенька уедет, одной Петровне домовничать придётся.
Вошла Анастасия Фёдоровна со стопкой тарелок в руках.
— Как твои сердечные дела, Мариша? — меняя разговор, лукаво спросил Максим.
— Всё по-прежнему, — тихо, со смущением ответила Марина.
— С Бенедиктиным окончательно разошлись? — Максим говорил уже по-другому: серьёзно и участливо.
— Бесповоротно! — Марина вздохнула, грустно усмехнулась. — Многому я научилась, Максим, на этой истории. И больше у меня нет желания экспериментировать в области любви. Хватит!
— Ну-ну, Мариша, не надо так, — расставляя тарелки на столе, сказала Анастасия Фёдоровна.
— А что не надо-то? Наоборот, надо. У меня столько дел, что и без любви жизни не хватит. Раз не повезло — значит, не повезло! — Марина безнадёжно махнула рукой.
— А возьмёт да и повезёт! — задорно возразила Анастасия Фёдоровна.
— Нет, нет, закую сердце в броню, — невесело пошутила Марина.
— Наше бабье сердце отходчиво, Маришенька. Задумаешь одно, а сделаешь другое…
— Не до того мне, Настенька. Одно у меня теперь: работа, Улуюлье, экспедиция… Поедем со мной, Настенька! Как бы мне с тобой было хорошо!..
— Я бы на крыльях полетела! — мечтательно проговорила Анастасия Фёдоровна.
— Ну и что же, лети! — воскликнула Марина.
— Да разве мне разрешат? Бумажки подшивать заставят, а к живому делу не допустят.
— Да, я забыл тебе сообщить, Настенька, одну важную новость, — заговорил Максим. — Сегодня облисполком рассматривал вопрос о строительстве дома отдыха для рабочих лесной промышленности. Поручено облздравотделу внести свои предложения. Некоторые товарищи авансом высказались за Улуюлье.
Анастасия Фёдоровна посмотрела на Максима с недоверием.
— Я не шучу, — сказал он.
Анастасия Фёдоровна перевела взгляд на Марину, потом ещё раз на мужа и захлопала в ладоши.
— Ура-а!.. Браво!..
— Что с тобой, Настя? — спросил Максим и, глянув на улыбавшуюся сестру, засмеялся.
— Правда на моей стороне — вот что! Тра-ля-ля!..
Пританцовывая, Анастасия Фёдоровна выбежала из столовой. И трудно было поверить в этот момент, что этой высокой полной женщине за сорок лет и что временами её неотступно преследуют невесёлые, тревожные мысли о своей женской доле.
— Поедет! — довольно сказала Марина.
Максим, улыбаясь, утвердительно кивнул головой.
Жизнь Софьи осложнялась с каждым днём. Бенедиктин с утра до ночи сидел теперь на половине отца. Его раскатистый смех становился всё более громким и вызывающим. Смелее входил он и к Софье. При каждом его появлении она как-то вся внутренне сжималась, словно он мог оскорбить её. К счастью, он подолгу не задерживался и, рассыпав тысячи извинений, удалялся. Но по его пристальным взглядам, по тем нежным ноткам, которые иногда прорывались в его голосе, Софья угадывала, что он исподволь готовит её к чему-то более значительному, чем все эти мимолётные разговоры. «Господи, неужели он вздумает опять объясняться в любви?» — обеспокоенно думала она.
В её душе всё сильнее и сильнее нарастало чувство протеста. Но вместе с тем её ни на минуту не покидало сознание своего бессилия перед ним. Всякий раз, когда он входил, Софья переживала мучительное состояние скованности. Его изысканность, смешанная с нагловатостью, парализовывала её волю. Она чувствовала, что то же самое может произойти и в тот момент, который неотвратимо приближался. Она боялась этой минуты, но, боясь, готовила все свои силы для отпора.
Однажды вечером к ней зашёл отец. Было уже близ полуночи. В большом доме стояла тишина. В широкое окно тянуло свежестью реки. Изредка в комнату врывались отголоски той хлопотливой трудовой жизни, которой жила многоводная река и днём и ночью. Свистки пароходов, то низкие и густые, то пронзительно-звонкие, хруст цепей на ковшах землечерпалок, шум пара, вырывавшегося в пароотводные клапаны, слышались иногда так отчётливо, будто всё это происходило за стеной, иногда же доносились ослабевшими, едва слышимыми, словно перед этим они прошли неисчислимые расстояния. Это в ночи совершалась вместе с людской работой незримая и вечная работа природы: капризные потоки воздуха то гасили силу звука, то отступали, как бы освобождая им путь.
