Вот что значит вовремя получить четкую, недвусмысленную команду. Испугаться по-настоящему ваш скромный повествователь не успел, хотя стоило бы. О ландскнехстких бунтах я был наслышан, хотя ни разу не видел.
Фанляйн встретил своего командира в растрепанных чувствах. С полсотни молодых успели убежать на зов барабана. Ветераны и просто те, кто поопытнее, угрюмо поджидали развития событий.
– Петер, Лео, Адольф, ко мне, – бросил я на ходу. – Что происходит? Какие выборные? Мы слали каких-то выборных?
– Капитан, я говорил, это ретивые юноши из нового пополнения, их художества. Как только ты ушел на совет, с той стороны лагеря началась свистопляска. Кхе-кхе. Бегают, кричат, палят факелы. Потом Райсснер тебя высматривал, ну я его и отправил с провожатым.
– Спасибо, Петер. Все верно. Стройте людей. Вооружайте и ведите в порядке к месту сбора. Петер – за старшего. Я вперед побежал. – Всю это тираду я произнес, напяливая роскошный полудоспех – императорский подарок. Мне помогли опоясаться перевязью, рука привычно поймала рикасо[73] спадона, и я понесся.
О чём я только думал?!
Только бы успеть, – вот о чём.
Здравый вопрос, а что я один смогу поделать, моей души тогда не растревожил. Впрочем, как оказалось, вряд ли что-нибудь изменил бы и весь мой отряд, явившись в полном составе и с оружием. Иногда карты ложатся так, что ничего уже не поправить.
Я бегу, перескакивая через кострища и сваленные пожитки. Расталкиваю кого-то, мне уступают дорогу, признав по дорогим латам старшего офицера. Впереди нарастает гул, там почти светло от сотен огней. Горят костры, факелы, фонари.
Да какой там гул?!
Я различаю соблазнительные скандальные вопли. То и дело верх взлетают руки, часто в них зажато оружие. Все кричат и волнуются.
Вот и круг. Плотная стена спин. Разойдись. Разойдись, твою мать! Пусти. Пусти, сука! Вот так. Крики нарастают. Я почти дошел и могу разобрать слова. Чёрт, дерьмо кошачье! Лучше бы я их не слышал. Я прорываюсь вперед.
– …ля… деньги… не пойдем… сам штурмуй… какого!!!
– …жалование… вперед… аванс… без жратвы…
– …не пойдем… продал… жополиз!!!
– …сколько прикарманил… вор… украл… продал… тварь.…
– …в Альпах… будь ты проклят… в жопу… твою Италию…
– …сдохнуть тут… деньги вперед… сами возьмём!!!
– …сюды бы его самого… император… в говне… кровь проливать… задарма…
Я прошёл!
Толпа, волнующаяся, разозленная, толпа на грани, какая бы ни была, теперь она позади, лишь несколько спин отделяют меня от освещенного факелами круга, где Фрундсберг стоит перед дюжиной солдатских депутатов.
Он растрепан, но прям. На груди тускло сияет тяжелое золото, а пояс оттянут мечём. Судя по всему, Георг на пределе. Лицо красное, почти багровое, что в обрамлении зыбкого пламени факелов выглядит инфернально. Глаза выкачены. Челюсти сжаты так, что я, кажется, вот-вот услышу скрип зубов.
Депутация кучкуется в трех шагах от Георга, они не кричат даже, рычат, перебивая друг друга. Почти сплошь молодые, незнакомые лица. Очень злые лица.
Они больше ничего не просят и даже не требуют, догадался я внезапно. Они просто себя распаляют и накручивают, а для чего, так, ума большого, понятно для чего! О Боже, где же Конрад с людьми, что же делать!
– Значит так! Слушай, слушай меня! – Вперед выскакивает самый храбрый, а может быть самый безголовый.
Он в грязных штанах, стоптанных башмаках и кое-как заштопанном стеганом вамсе. Утиный нос его украшен шрамом.
– Слушай! Все слушайте, и ты тоже слушай! – Его палец тычется в направлении фрундсберговой бороды. – Ты, гад, нас сюда заманил обманом. Веры тебе нет! Ты – вор! Деньги честных кригскнехтов прикарманил. А теперь за спасибо пожалуйте на штурм! Вам могилки, а я на ваше жалование жировать буду! Так?! Или я не прав?! Так ведь это не я один про это догадался! Так ты, гнида старая, нас обманом извести задумал?! Что замолчал?! Отвечай!
Георг молчит с полминуты, а когда депутация начинает снова гудеть, говорит. Медленно растягивая слова и очень тихо.
– Теперь ты слушай. Я за честь ландскнехтов и за Фатерлянд бьюсь, и вас за собой. На свое золото привел. Завтра мы пойдем на штурм и сами возьмём своё в том городе. И дальше пойдем. Хоть до Рима, хоть до адовых ворот, пока я не скажу. А ты, падаль, еще раз на Фрундсберга пасть разинешь, языком подавишься. Всё ясно?
Георг страшен.
Я достаточно знаком с обрестом. Видел его в ярости. И кричал он, и табуретками кидался, и слюной на нас брызгал. Но такого как сейчас, я даже представить не мог. В сиплом дыхании, что с трудом пробивается морозным паром через сжатые зубы слышится дыхание смерти. Утиный нос натыкается на пики фрундсберговых глаз и невольно пятится назад к своим.
– Угрожаешь?! – визжит он, – мне, выборному?!
– Вы все всё слышали. А теперь, разойдись!!! – Фрундсберг присаживается и страшно ревет на весь лагерь. У него даже корни волос, кажется покраснели. – Р-р-разойдись!!!
– Выкуси! Денег не отдашь, так сами возьмём! Вор! – Утиный нос хватает у пояса меч. Вытащить его ему не суждено.
