Несколько последних секунд я внимательно, не отрываясь, следил за его руками и как только ладонь падает на рукоять, мое тело начинает действовать само, совсем не сверяясь с мнением головы.
Я расшвыриваю стоящих на моем пути солдат. Два дюйма стали успевают показаться из ножен, когда свистит спадон, и утконосая голова повисает на ошметке кожи. Тело с перерубленной шеей стоит с полсекунды, а потом валится назад, обдавая фонтанирующей кровью депутацию.
– А-а-а-а-а-а-а!!!
Над поляной повисает крик. Взблескивают клинки. Выборные прыгают вперед, норовя достать толи меня, толи Фрундсберга.
Безумие. Смерть.
Я неуязвим в императорской броне. Спадон падает еще три раза, вырывая внутренности и кроша кости. Секунда-две и поляна замирает, замираю и я, прибрав окровавленный клинок назад вдоль правой ноги. Четыре тела распростерты в грязи, двое еще корчатся.
Прав я или нет, поздно рассуждать, но через меня живого до Георга они не доберутся.
Крики нарастают. Стройный людской круг ломается, поляну рассекает клин с Бемельбергом во главе. За его железной спиной виден Адам, старый Йос, Кабан Эрих и еще много наших. Пришли. Успели.
Я позволяю себе обернуться.
Георг медленно оседает на землю. Левая рука бессильно терзает высокий ворот фальтрока, а правая висит плетью.
Господи, как…
Думать я не успеваю, как и весь сегодняшний вечер. Двуручник я вонзаю в землю и подхватываю тяжеленноё тело оберста. Неужели ранен?! Крови не видно, но выглядит Георг совсем плохо.
Нас плотным кольцом окружают солдаты. Почти сплошь из ветеранов.
– Герр оберст, что случилось, вы ранены? Георг!
– Пу-усти, П-пауль, положи на наземь. – Фрундсберг шепчет еле слышно. Некоторые слова угадываются только по шевелению губ. Вокруг напирают наши, со всех уст рвется вопрос:
– Что?
– Что?!
– Ч т о?!
–
– ЧТО?!
– Отвоевался я, парни. Апоплексия, как у папаши. Мне конец, – отвечает Фрундсберг ровным голосом, совсем спокойно. Над нами склоняется Адам, за его плечом маячит перекошенная рожа Бемельберга.
– Георг, сейчас на носилки и к лекарю, вы ничего не знаете, откуда, кровь отворим…
– Заткнись, Адам. Слушайте последний приказ. Конрад. Собирай своих. Иди в Милан. Рим – не в этот раз. Не вышло у меня. Сброд – к черту. Пусть сами выбираются. Адам. Завещание. Ты знаешь где. Пауль, ты здесь еще? Вали из войска. Прямо сейчас вали. Быстро. Приказ. Или конец тебе. Конрад, Адам, проследить. Дай ему денег, у меня есть. Всё. Парни, мне что-то душно… душно…
Бегство через лагерь в окружении наших. Прямиком к коню. Запомнил я мерный топот ног и свистящий шепот Бемельберга над ухом:
– Хватай самое необходимое, пакуй латы в торок и давай галопом отсюда. Конь твой добрый – вынесет. Через четверть часа разберутся, кто именно выборных порубал, искать будут. Потом суд. Мы тебя не спасем, за такое положен топор. Можешь не сомневаться. Они требовали свое по праву, а ты их прямо на сходе поубивал. Теперь тебе надо как можно дальше оказаться. Куда? Куда угодно. Подальше. И дорогу в эти края забудь. Ты фигура приметная, здесь тебе не жить. Уноси ноги. Есть у меня в Любеке человечек. Он мне должен сильно, – он назвал имя, – езжай к нему. Любек далеко на севере, пересидишь. Ты, брат, тоже отвоевался. На ближайшее время уж точно.
В расположении фанляйна меня дожидались Адам и старый Йос.
– Наделал делов. Эх, молодежь…
– Как Георг?
– Отходит. Если до утра протянет – счастье.
– Пауль, держи денег, это от Фрундсберга последнее спасибо. Здесь в кошеле сто талеров, без мелочи. В Милане все твои сбережения получишь в отделении банка сеньора Датини, ты знаешь, вот держи записку с моей печаткой. И ради Бога, как только сможешь, переоденься! Ландскнехту в одиночку сейчас по Италии лучше не ходить. Как доберешься до тихих мест, чирикни письмо на мюнхенский дом Фрундсберга. Я там собираю всю корреспонденцию.
– Скачи, парень. Пора.
– Не поминай лихом.
– Прощай.
Мы все четверо как-то скомкано обнялись, пряча глаза. Говорить, кроме самых простых «пока-пока» ничего не хотелось, просто не лезло на язык.
Всякую возвышенную чушь, когда в самом деле надо, не дождешься. Она потом приходит, вымачивая глаза и разрывая душу. И прощаешься по сто двадцать раз с далекими лицами милых друзей ты уже в одиночестве. А пока они рядом эти лица, что сказать?
– До свидания, братцы! Может быть повоюем ещё. – Я пришпорил коня, выбив из земли грязь и дробный перестук.
Так я покинул армию.
Я пишу эти строки, спустя год с небольшим, сидя в далеком северном городе Любеке в собственном доме. За окном дождик и ночь. В камине огонь, в кабинете тепло.
Подумать только! В кабинете!
Я тысячу и один раз слышал, что из ландскнехтов путь один – вперед ногами. Стало быть мне повезло. Соскочил невредимый и с серьезным прибытком.
Благоразумный Адам хранил наши сбережения в надежном банке, так что я не мог разом все пропить или потерять. За четыре года скопилось приличное денежное пособие, тем более, там не только жалование хранилось, но и, чего греха таить, приличная добыча, обращенная в безликие, но такие звонкие талеры.
