И бумаги жалко, право слово и чернил потраченных, но будьте снисходительны к моему многословному, неискусному перу, так вышло. Начал вспоминать друзей-приятелей, с которыми дюжину лет топтал зеленые луга и снежные перевалы и сделался болтлив. Но всё что имеет начало, имеет закономерный конец, и конец моей истории уже всего за одной горой, ибо утренняя тень горы Монсеррат вот-вот накроет носки моих башмаков.
А пока я приехал в Антверпен.
Вроде похоже на Любек. А вроде все немного иначе. С одной стороны и там и там торговля и там и там порты. Один на речке Тарве, второй на Шельде. Но здесь город в самом расцвете, сердце бьется ровно и мощно, это сразу ощущается. Любек – при смерти, Антверпен в самом соку зрелых сил, хотя, формально они почти ровесники.
И люди здесь немного другие. Одежда чуть другая, слова странные. Выходишь на улицу и из любой точки видишь, как рассекает островерхое озеро крыш могучий корабль кафедрального собора, что вознес мачту своей башни на четыреста футов, затмевая даже каменный монолит замка Стен на берегу Шельды.
А название нормальному фрицу и выговорить-то непросто, хотя, кажется, все вполне понятно: Онзе-ливе-Врауэкерк – Церковь Нашей Любимой Дамы – Собор Богородицы, стало быть. Керк – церковь, как у нас – кирха. У нас святой – санкт, у них – синт, у них – «ван», у нас – «фон». Где-то рядом, но чуть по-другому и так во всем.
И конечно, реформаторы-протестанты. Ревностные. Суровые. Породистые. И много, куда не плюнь, попадешь в кальвиниста.
Какие-то они здесь агрессивные. Насмотрелись мы на протестантов ещё в армии. Среди ландскнехтов их полно, что говорить, сам Фрундсберг в свое время потрепал по впалой щеке Мартина Лютера и ободрительно сказал: «нелегкий путь ждет тебя, монашек». И щека та уже совсем не впалая, и путь вполне торный, а до сих пор все вспоминают.
Среди наёмников всё было тихо-мирно, солдатам решительно наплевать католик ты или лютеранин. Не мешай товарищу и он тебе не помешает. Здесь иначе. Не дай Бог решат, что ты папист. Немедленного религиозного диспута, скорее всего, в формате одностороннего наставления, не миновать. И поколотить могут запросто. А могут насмерть убить.
Интересный город Антверпен. Приятно топтать мостовые, осознавая ретроспективу, ведь здешнее эхо помнило еще мягкий шелест сандалий римских граждан и грохот легионерских калиг.
Причастность к несокрушимым орлоносным солдатам древности была особенно приятна, ведь наши баталии, то и дело называли «новыми легионами». На мой взгляд, если продолжить исторические коннотации, мы, ландскнехты, были удачным гибридом сариссофорных[81] фаланг Великого Александра с легионами Кесарей.
Апейрон[82] длинных пик – огромные македонские копья, а тяжеловесные квадратные полки срисованы с когорт Гая Юлия. Хотя, и то и другое мы позаимствовали у гораздо более близких исторических соседей, у швейцарцев, но это как-то не романтично.
Антверпен принял меня в объятия привычной городской вони, подогретой летним солнышком. Я насчет обонятельных впечатлений сделался непритязателен, да и сам пропах за время дороги, и если вы думаете, что это были фиалки, то вы здорово заблуждаетесь, так что гостеприимством остался доволен. Тем более, что Жан Артевельде обрадовался старому сослуживцу, как выпивке.
Жена его, естественно, подозрительно отнеслась к перспективе неопределенный срок делить кров с вонючим солдафоном. Франсуаза держала дом и своего мужа в жестком мундштуке своих нежных рук и тихого голоса с эротической хрипотцой. Поводья были достаточно длинными, но попробуй взбрыкни и наткнешься на шпоры её голубых глаз.
Жан выглядел настоящим главой семьи, еще бы, герой, мушкетер и все такое, но опытный взгляд быстро различал истинного владыку этих стен, как каменных, так и жизнеустроительных.
– Вы надолго к нам? – первое что спросила проницательная мадам, почувствовавшая после обязательных приветствий и взаимных «очень приятно» угрозу семейной гармонии.
– Пауль останется столько, сколько сочтёт нужным, – отрезал Жан, узнавший уже мои обстоятельства, после чего выдержал короткий, в рамках приличий, у Франсуазы все было в рамках, поединок взглядов. И победил, в кои-то веки. Женская сила разбилась об крепость уз нержавеющего солдатского братства.
– Тогда позвольте, герр Гульди, показать вам вашу комнату, – Франсуаза изящно сложила руки на груди и поплыла, шелестя долгим дамаском подола вверх по лестнице.
Потом я слышал, как Артевельде старший шипел: «Если бы не Гульди, наши дети росли бы сиротами, вам это ясно, мадам?». Несравненная Франсуаза парировала стальным «мы поговорим об этом позже, любезный муж», аж зазвенело.
Я помылся, посетил цирюльника, который одолел острым лезвием мерзкую сиво рыжую щетину на щеках и белобрысую поросль на голове, а заодно подверг остракизму траурные каймы под обломанными ногтями. Портной подогнал новый вамс, обрешенкельхозе и хозе, а так же берет, выдержанные в моих любимых жёлто-красных цветах спектра.
