– Ну я же как-то справился? – отпразднуем это дело заемным весельем кубков.
– Прости, но ты всамделишным ландскнехтом никогда не был. Порода не та. Да и попал ты к нам уже женатый, ведь так? – снова кувшин говорит буль-буль-буль.
– Твоя правда. Покойный батюшка просватал когда мне семь лет стукнуло. Может оно и к лучшему. – Точно, родителю всегда виднее, хотя и не всегда доподлинно.
– Вот вернусь домой… не исключено, что я тоже остепенюсь. Буду, как ты, верный муж и любящий отец, – зачем я это сказал?
– Домой собрался? Ты же из Саксонии? Из… Дрездена, если память не изменяет? Кто у тебя там? Мать-отец живы? Смотри, не забудь пригласить на свадьбу! – разбавленный по-гречески нектар падает в пищеводы слабым огнем.
– Собрался. И как ты всё помнишь? Сколько нас мимо тебя промаршировало, а гляди-ка, про мой Дрезден запомнил, – скрипнувшее кожей кресло отпускает груз шестипудового тела, мягкие туфли шелестят на половицах, тихий ветер играет полотном шпалер.
– Я тебе жизнью обязан, так что ты – особая статья. И потом… ты же в армии фигура легендарная. Ну почти. Приятель Фрундсберга, при Павии самого Валуа захомутал, говорят. Это, кстати, правда? Да и про свадьбу, я ведь вполне серьезно напрашиваюсь, – показавший дно кувшин удален, его место на дионисийском жертвеннике занимает новый.
– Скажешь тоже «приятель»! Знаешь сколько вокруг Георга таких «приятелей» терлось? Адам – настоящим его другом был, хоть они и лаялись постоянно. А я так… опосредованный собутыльник. Про Валуа – всё точно. До сих пор награду за молчание пропиваю, ха-ха-ха. А насчёт свадьбы… я бы рад… честно… Скажи, я тебе врал хоть раз? Нет. И сейчас не намерен. Я очень далеко уезжаю. Очень. Ты ко мне домой за три тысячи лет не доберешься на самом быстром коне и под самым полным парусом. В Дрездене я никогда не был. А мать-отец живы, дай Бог здоровья, но живут они не в Саксонии. Где? Я боюсь, что даже объяснить толком не смогу, этих мест на картах нету. Я не пытаюсь интересничать, я правду говорю, пойми. – Разум хмелен домашним теплом, с ним в сравнении вино – водичка, я несу лишнее, но ничего не могу поделать.
– Говоришь правду, да видно не всю, ну и ладно. Тебе виднее. Я страшно рад, что ты приехал, – рубиновые брызги стекают по желтоватому стеклу бокалов.
– Точно, не всю. Не могу. Это секрет. Да не мой в придачу. Жан, если бы я мог… выписал бы тебе бессрочную визу на родину. Тебе бы понравилось. Какое там небо, какие женщины, хотя все необходимые женщины у тебя уже есть. Скажу только, что не позже июля следующего года я уеду. Исчезну. Как ни грустно, навсегда, – ладонь греет стенки бокала, желтые свечи ломают свет в благородной темноте красной жидкости.
– Во загнул. Но, Пауль, ты взрослый мужчина, если молчишь, значит так надо. Ха, а что там с небом у вас? Какое оно? – скрипит старый дом, ветер гуляет в дымоходе, мысли летают от головы к сердцу и обратно.
– Зелёное! Ха-ха-ха! Устал я очень. Давай по последней и в койки? – Текучая червлень сбегает в глотки, и мы уползаем навстречу утру.
Утро, новый день, новая жизнь. Как я надеялся на ближайший год.
Семья Жана Артевельде проживала в солидном доме – не доме, скорее, особняке, от которого за пять минут можно было дойти до замечательно красивой Синт-Якобскирк, в смысле, церкви во имя Святого Якова.
Это если двигаться на север. А если на запад, то через пятнадцать минут неспешного шага мимо плыли воздушные контрфорсы кафедрального собора и тебя встречал основательная трапеция центральной площади Гроте-маркт, ограниченная гильдийными домами, жилищами знатных горожан и строящейся ратушей.
Гроте-маркт, как легко догадаться, значит «гроссе маркт», то есть большой рынок, что вполне соответствует её изначальной функции.
Еще дальше стоял замок Стин, вроде как наш «штайн», то есть – камень. Недавно его обновили по последней моде, рожденной пушками и ядрами, а никак не штурмовыми лестницами и рыцарскими мечами.
Ну а за ним текла судоходная Шельда, давшая городу жизнь и процветание.
По доброй традиции первый этаж дома занимала «контора», где трудился Жан и его помощники. На втором и третьем – жили мы.
Просто так жить я не собирался, хотя трех сотен талеров мне бы хватило на год за глаза. Устраивать фехтовальное предприятие было неразумно, ибо я в скором времени засобираюсь.
Чтобы не загнить я помогал Жану с его мушкетно-аркебузным парком, а также гонял Филиппа до седьмого пота на дворе. И себя заодно. Жан смотрел-смотрел, не выдержал, и тоже принялся «трясти стариной».
Я купил отличные рейнские тренировочные дюсаки[83], шпаги и мечи «бастарды» с полукруглыми концами и тупыми кромками. И началось. Ну люблю я это дело, да и привычка. Филиппа, правда, ваш покорный слуга до «бастардов» допускал ограниченно, ибо юношеский костяк не был готов еще к свирепым нагрузкам длинного железа.
Местные умельцы, конечно, на такие условности плевали и запросто приучали к двуручному оружию лет с десяти, но я не так воспитан. Постепенность нагрузок – вот залог успеха в фехтовании. А то и не научишься ничему и покалечишься. Оно надо?
