– Францисканцы, мой друг. Францисканцы, вот в чем соль. – просветил меня Адам, взявший на себя роль Вергилия, – этот орден проповедует бедность телесную, ради богатства духовного. Паписты же превратили веру в доходное ремесло и прикрываются красивыми славословиями. А сами живут в роскоши, торгуют индульгенциями и все такое прочее.
– Не замечал тебя, друг мой, в приверженности идеям Лютера… – вопросил я, так как начал свободнее плавать по морям местных религиозных учений и не преминул отточить свое умение.
– Безусловно нет. Я католик. Но реформировать церковь пора уже давно. Иначе мы пожнем такую кровь, что все нынешние войны покажутся милой детской забавой. Стяжание богатства духовного и земное обогащение – несовместные вещи. Помнишь, что сказано в Евангелии насчет богатого, игольного ушка, верблюда и Царствия Небесного?
– Так Лютер и реформирует.
– Нет, мой друг, нет. Знаешь что такое реформа?
– Ну?
– Не нукай. Реформа есть изменение с целью улучшения. – Согласен?
– Ну!
– Так вот, если так, то реформировал Ян Гус. Больше века с тех пор прошло. Лютер не реформирует, Лютер уничтожает. На месте разрушенного, строит нечто новое. Не совсем христианское, если посмотреть. Или, скорее, совсем не христианское. А помнишь, что сделали с Гусом?
– Ну?
– Его сожгли за ересь. Вот теперь пожинаем плоды „просвещенной“ политики далекого Констанцского собора… Какой-то ты сегодня немногословный?!
Все таки, Адам умнейший человек. Такой ясной манеры выражать свои мысли не часто встретишь даже в стенах моей родной Академии. Даже среди профессорского состава. Когда герр Райсснер не блюёт, поговорить с ним одно удовольствие. В качестве примера приведу наш обмен мнениями по поводу избрания нового дожа Венеции.
– Адам, мне новая имперская креатура не кажется надежной.
– Отчего, позволь полюбопытствовать? С каких пор ты стал разбираться в политике?
– Нечего и разбираться. Гритти и его прихлебатели уже получили кругленькую сумму. А ты вполне прозрачно наобещал еще, так что они естественно будут сдувать с тебя пыль и лить оливковое масло в задницы имперским дипломатам. А как получат всё, что хотели, так снова примутся за старое, сиречь, полезут воевать. Не доверяю я таким „благородным рыцарям“. Торгаш он торгаш и есть. Взял свое и гори всё огнем. Пошлёт он вас в скором времени, ой пошлёт! А если французы предложат больше, так и ещё скорее.
– Пауль, у тебя превосходный выпад в терцию. И удар unterhau несравненный. Вот и занимайся тем, к чему у тебя призвание. Дипломатию оставь знающим людям.
– Ёрничаете, господин секретарь?
– Да, так как ты заслужил.
– Это чем же? – тут Адам устало прислонился к стене дома, а дело было на улице, по дороге к замку Сан-Анжело, придал лицу и голосу поучительное выражение и молвил вполне веско:
– Ты упустил очевидное. Во-первых, сейчас Валуа не в состоянии подкупить даже самого себя, не то что жадных венецианцев. Во-вторых, и это самое главное, пока наши пики щекочут им задницы, эти купчины будут мягче воска и сговорчивее жида, которому предлагают беспроцентный кредит. Война с нами
Нельзя не согласится, – подумал я и помотал головой. В том смысле, что вопросов больше не имеется. Каждое слово, как полновесная гиря. Весомо.
…
Рим – город невероятный. На каждом шагу встречаются следы древней, угаснувшей цивилизации, настолько мощной, что магия её имени до сих пор жива. Этот мир обязан тому, ушедшему Риму многим, если не сказать почти всем.
Основы права, медицина, теория архитектуры… даже воевать здесь учатся по древним римским наставлениям. Я читал некоторые из них. Армия моего родного мира могла бы гордиться такими.
На собственном опыте я узнал, что воевать эти люди умеют. Но армия, как отлаженный инструмент, сейчас сильно уступает древнеримской. Вообще, у меня сложилось впечатление, что все двенадцать веков, минувшие с момента заката старого Рима, Европа, что есть сил, пытается воссоздать утраченное когда-то величие. Чем больше я читаю, чем больше получаю данных об этом мире, тем сильнее мое убеждение.
Завтра мы заканчиваем дела в Риме и отправляемся во Флоренцию. Это союзный город, там уже десять лет правят Медичи, чей престол восстановили алебарды имперских войск. Скрываться и осторожничать особо нам не придется. Я рассчитываю там отдохнуть, прийти в себя, благо времени предостаточно – не менее трех месяцев. Адам не скрывает аналогичных желаний.
Бедняга. Говорит, что за всей этой несчастной свистопляской, закрутившейся с началом кампании, он был занят настолько, что уже четвертый месяц не видел женщины. Тяжеловато для здорового мужчины в двадцать шесть лет. Я его понимаю. Ибо сам просидел на голодном пайке еще дольше. Страшно подумать, больше года.
