– По-моему, – с задумчивой насмешкой в голосе сказал Адам, – Орлеанский подразумевал в этих стихах нечто иное.
– По-моему тоже. И черт с ним.
Так закончился очередной день турнира, и мы пошли предаваться «сну разума».
Следующий, пятый день начался пешими боями. А закончился аудиенцией, что наконец добился Фрундсберг у Карла V. На нашу и свою голову.
Пока мы шумно поздравляли Райнхарда, славно выступившего с двуручной секирой, и готовились поглощать на вечернем пиру соловьиные язычки, говядину в бургундском соусе, перепелов, томленных с яблоками, поросят в сахаре и гусиный паштет с ореховой крошкой, Фрундсберг исчез в резиденции императора и долго не появлялся.
Увиделись мы только на пиру, куда он явился мрачнее холодной тучи с северных морей. Я побоялся приставать с расспросами, так как в глазах нашего любимого вождя явно читалась жажда крови, а изо рта разве что не капала ядовитая слюна. Борода грозно топорщилась, а лицо сделалось красным.
Словом, бог с ним, я тогда предпочел разнузданное веселье, и правильно, ведь веселье оказалось последним на долгое-долгое время.
Пир перешел в ту замечательную стадию, когда лед церемонности уже растоплен обильным винным паводком, но еще не превратился в безудержное хмельное половодье.
То есть никто более не «мессиркал» перед каждой фразой и не сидел, словно с колом в одном месте, но еще и не падал лицом в паштет, не блевал и не плясал на столе. Все друг друга успели полюбить, спокойно рыгали в голос, кушали пальцами и утирали губы шелковыми рукавами.
Огромная зала на несколько десятков столов безудержно погружалась в болото невоздержанности – турнир закончился, напряжение спало, так что вельможный народ преспокойно нагружался всем подряд.
Обстановочка располагала. Музыканты пиликали, их, правда, уже было неслышно, слуги исправно переменяли блюда, пользуясь оригинальной местной методой: дорогущая скатерть с останками предыдущей волны изысканной жратвы просто сворачивалась вместе с посудой и выносилась вон, а стол накрывали наново.
Райнхард фон Матч приволок к нашему скромному месту питания двух не вполне прямоходящих господ, которых накануне сильно отделал секирою. Нынче они вместе вкушали прелести жизни и неутомимо хвастались. Разговоры их не слишком выделялись на общем фоне. Этому увлекательному занятию, в смысле хвастовству, а также перемыванию костей были преданы все поголовно.
Граф фон Матч оказался молодцом. Я внимательно следил за его боями, так вот, у меня бы так точно не получилось.
Чудовищно неудобные турнирные латы с глухими забралами шлемов, что не позволяли ни дышать нормально, ни смотреть, широченные наплечники, что не давали свободно свести руки, длинные, по колено, подолы-«колокольчики» представлялись непреодолимой преградой.
Но тому было все нипочем.
Райнхард гвоздил двуручной секирой куда попало, не особо озадачиваясь парированием ответных угроз. Удар mordhau, надо сказать, у него был чудно поставлен, да и ноги он подсекал с отменной ловкостью.
– Ты слушай, видел, как я стук-ик-стукнул этого, как его… Райтенау? Тот аж на задницу сел!
– Не, ничего подобного, не сел. Но вмятина в шлеме осталась в три пальца, клянусь честью.
– Ик. Ик. Не будь я Райнхард фон Матч, если не сел!
– И все-таки, значит, это, у меня на всем этом турнире, в общем, как это, самый лучший укол, без сомнений, я бы сказал, вот.
– Я твой укол отбивал как хотел.
– Это, значит, не так, я бы сказал. Я три раза попал тебе в нагрудник и один раз в ногу. И в локоть два раза, значит, вот.
– Вранье, один раз в нагрудник и один раз в ногу.
– Значит, это, вы называете меня лжецом, я бы сказал, так?
– Угомонитесь, господа, неужели вам не хватило потасовок на сегодня?
– От… ик… отстань, Адам!
– Я бы сказал, что если кто усомнился в моей правдивости, вот это, я, значит, всегда мог бы предоставить некоторую возможность, вот, ибо вопросы, значит, чести, они, можно сказать, как вы сами понимаете, прежде всего, ибо, если кто усомнится в моей, значит, я бы сказал, правдивости, то… господа, я что-то запутался, вы не находите?
– А давайте лучше споем?
– А давайте.
– Но сперва выпьем за здоровье его величества императора Карла!
– Долгих лет!
– Хох… ик… кайзер!
– Хох!
– Виват!
Выпив, мы начали петь.
Где-то через куплет обнаружилось, что все поют свое и выходит не вполне складно. Вокал «а капелла» осложнялся тем, что Райнхард постоянно икал и пытался заливать икоту вином. От вина у него сделались газы, и вдобавок к икоте он принялся оглушительно пердеть.
Но это уже никого не смущало. Даже Рене де Монмартена и его очередную избранницу – худенькую, высокую, с очаровательно огромными фиалковыми глазами и милыми платиновыми кудряшками.
