За нее я где-то на краю сознания сначала испугался. Мощные залпы тирольского графа могли снести со скамьи, но она даже ухом не повела. Зачарованно смотрела на Монмартена, который заливал про луну, благородство и беспрестанно читал стихи. Рене кормил ее с рук апельсиновыми дольками в сахаре, а сам наворачивал устриц. Судя по всему, ночью доблестный бургундец ожидал нового турнира с невообразимым количеством сшибок.
Ну а дальше пир перерос в могучую попойку.
Райнхард перестал икать и принялся плоско, по-солдатски шутить и загадывать загадки.
– Угадай загадку, ответь-ка на вопрос, что ударяет в пятку, а попадает в нос? – Это было самое невинное, чем он озадачил публику после очередной звонкой рулады, заставившей его подпрыгнуть на скамье.
Монмартен откланялся и увел свою даму, предварив свое отступление вполне уместным вопросом:
– Мадам, не кажется ли вашей милости, что здесь несколько шумно?
В ответ последовало ожидаемое: «Мессир, как вы внимательны», на что Рене сказал: «В моем скромном обиталище, которое стоит меньше одного вашего ноготка, я припас превосходное рейнское… Кажется, я обещал представить вашему суду, о несравненная, мою новую поэму?»
После чего нежная нимфа упорхнула, сопровождаемая коварным сатиром, который всем нам подмигнул. Довольно гнусно подмигнул, надо отметить. Знаем мы его поэму. Из «страстных объятий, сладкой боли и криков восторга» сплетенную.
Вот козел!
Сладкую парочку за столом сменил Фрундсберг. Был он против обыкновения трезв, зол и очень мрачен.
– Значит, так. Завтра уезжаем. Дела наши не вполне блестящи. Советую вернуться в койки пораньше. Разоспаться не дам.
– Что случилось, Георг? – поинтересовался Адам.
– Ничего хорошего. Утром все расскажу.
На сей минорной ноте завершился для нас турнир при дворе Карла V.
Утром выяснилось следующее: император вполне одобрил идею Фрундсберга о немедленном продолжении кампании и наступлении на Рим. При этом он дал понять, что казна пуста, сожранная за два года походов в Италию. Денег на серьезную войну нет, требуется ждать, пока налоги и торговля не пополнят закрома родины.
– Веселиться да просаживать серебро на турнирах они могут. Хватает и денег и провизии, – желчно процедил Георг. – На армию зато не хватает, ч-ч-ч-черт!
При этом император намекнул, что если Фрундсберг по собственной инициативе наберет войско и довершит начатое при Павии, то троекратное возмещение убытков не заставит себя ждать. Что-то вроде персонального военного займа. Фрундсберг собирался на собственные деньги, при минимальной помощи казначейства, собрать армию и двинуться на Рим.
– Французы нам помешать не смогут. Карл везет Валуа в Мадрид, где он подпишет все, что ему подсунут. Осталось раздавить царька в островерхой шляпе, что почитает себя богом на земле. И тогда войне конец! – В подтверждение своих слов Фрундсберг ахнул кулаком по столу. Столешница жалобно хрустнула.
– Мой полковник, – официальным тоном заявил Адам, – считаю своим долгом предупредить, что это авантюра. Вы в состоянии навербовать армию, достойную Гая Мария, но вы не сможете платить регулярное жалованье все время похода. Я слишком хорошо знаю, чем это может закончиться.
– А, проклятье! Поучил бы своего папу детей делать! Мои ландскнехты никогда не взбунтуются!!!
– Герр оберст, даже если вы заложите свое родовое имение…
– Адам, лучше сейчас молчи. Пришибу. Это не обсуждается. Решение принято. Мы идем на Рим!
Вот так наша армия оказалась в Альпах. Георг торопился. Страшно торопился. Но все же раньше февраля 1526 года мы не смогли выступить и оказались на перевалах ранним мартом. А март, как я уже говорил, выдался препоганый.
Двенадцать тысяч ландскнехтов Фрундсберг навербовал за свой счет. Еще на четыре тысячи раскошелилась казна. И теперь мы упрямо штурмовали ледяные кручи.
Н-да. Это к вопросу о своевольности капризной госпожи по имени Судьба.
Сначала блеск победы под Павией, потом турнир при дворе с роскошными пирами в приятном обществе друзей. А затем – страшный ветер и ледяной камень под задницей где-то высоко в горах. В животе пусто и в кошельке негусто.
Вроде как с корабля на бал, скажете вы, имея в виду резкую смену обстановки.
С корабля на бля, отвечу я.
Дьявол, но до чего же холодно! От воспоминаний о потерянном тепле и сладкой жратве сделалось совсем хреново.
Я, удивительное дело, даже сумел поспать. От сидения на холоде все тело ужасно затекло. Но сон был необходим, Бемельберг тысячу раз прав. И люди отдохнули хоть немного. Ведь нам еще идти и идти. Честнее сказать, ползти и ползти.
Морозная хмарь рассветлелась. Где-то в непостижимой вышине поднималось солнце. Но тепла оно не принесет. Яростные вихри термоядерного огня, что сжигают светило миллиарды лет, не в состоянии согреть планету, словно из вредности наклонившуюся, чтобы остудить пыл своих заигравшихся детей на Северном полушарии. Как плохо много знать!
