Он навевает воспоминания, так что продать рука не поднялась, хотя и сулили за него больше двух тысяч талеров. Над камином – еще один проверенный друг, точеный-переточенный спадон с вытертой кожей на рукояти.
Мой «кошкодер» спрятан в сундук, а его место на поясе заняла длинная легкая шпага пассауской работы.
Кабинет страшно загажен моим любимым «творческим беспорядком», который повергает в шок Грету – служанку. Убираться и вытирать пыль здесь я не позволяю. Книги от пола до потолка вперемешку с бумагами и свитками, что может быть прекраснее?
Если я не занят в зале или не пачкаю бумагу своими занудливыми воспоминаниями вроде этих, что сейчас видишь ты, мой верный читатель, я гуляю на морском берегу, а когда возвращаюсь назад, меня встречает тяжелая дверь и блестящая бронзой табличка: «Гауптман Пауль Гульди, учитель фехтования».
«…Технологические сложности были решены.
Водяной молот, изобретенный и введенный в оборот в XIII столетии, разрешил главную проблему местного производства индивидуального защитного снаряжения: однородность исходного материала.
Пластины, обработанные ручной ковкой из кричного железа, отличались значительной дискретностью поверхности: большинство древних образцов, исследованных мною, имели разницу твердости поверхности на несколько условных единиц в пределах квадратного дециметра.
В результате подавляющее большинство предметов защитного вооружения раньше формировалась из кольчужного полотна – непритязательного к качеству отдельных элементов защиты, или мелкопластинчатой конструкции, также малотребовательной. Единственным элементом снаряжения, изготавливаемым из крупных пластин, был шлем – наиболее дорогостоящее изделие.
Изобретение водяного молота сделало ненужным трудоемкий и сложный труд молотобойца, который в подавляющем большинстве случаев не мог обеспечить однородность распределения шлаков или их удаление из состава изготавливаемой пластины.
Кроме того, механический молот сделал возможным заданное распределение толщин заготавливаемых пластин гораздо быстрее и точнее, нежели это могли предоставить молотобойцы с их ручной обработкой…»
– Погодка – дрянь! Вымок весь, – сказал я, переступая порог дома. Голос, впрочем, веселый, совсем не соответствующий пасмурной хмари за окном. Меня встречает вечно недовольный слуга Ганс, который, по своему обыкновению, ворчит:
– Вымок он. Конечно, вымокнешь, нечего шляться в такое время, когда добрые люди девятый сон смотрят.
– Брось, товарищ! Дело молодое! – Я скидываю плащ и широкую кожаную шляпу, с полей которой тут же обрушивается неслабый водопад.
– Э-э-э, полы попортишь, черт! Давай скорее сюда свою мокреть! – Ганс подскакивает и отбирает у меня одежду, кидает на локоть и ковыляет к лестнице, ведущей на второй этаж. Не поворачивая головы, Ганс мрачно скрипит:
– Башмаки сыми, не топай по полу, грязюку не развози. Сколько можно!
Оказавшись в комнате перед жарко натопленным камином, я быстро раздеваюсь до исподнего, заворачиваюсь в плед и плюхаюсь на скрипнувшее раскладное кресло. Подле меня появляется Грета с вкусно пахнущим подносом. Вкусно пахнет изрядный кусок свинины и высокий кубок с глинтвейном. То что надо.
– Пожалели бы себя, хозяин. – Мои слуги давно обращаются со мной как с непутевым великовозрастным сынком, а вовсе не как с хозяином. Пользуются моей мягкотелостью. А мне наплевать, так даже удобнее.
– Грета, солнце моих дней, не пили хоть ты меня! Дело-то молодое! – Я, кажется, повторяюсь, но в голову ничего более убедительного не лезет. Грета неодобрительно меня разглядывает, ставя поднос на столик возле кресла, вытирает руки о фартук и заводит свою обычную шарманку:
– Пауль, какое там «молодое дело»! Посмотрите вы на себя. Вы же не мальчик уже. Тридцать три года, а ведете себя как шалопай. И ладно бы, так здоровье-то оно одно, его беречь надо. А от пивопийства у вас пузо сделалось. – Далее следует выученный дословно монолог моей совести: «Я ж вас стройненьким пареньком помню, в кого вы превратились? У вас опять раны разболятся. Бросайте вы своих приятелей, от них никакого толку, одно пьянство сплошное. Сколько можно по девкам шляться? Жениться вам надо. Я вам невесту хорошую приглядела, работящая, порядочная».
И так далее.
Как водится, старая опытная женщина говорит правильные вещи, но так занудно, что никаких практических выводов из ее речей точно не последует.
Все-таки мы, мужики, иногда на редкость упертые и глупые существа.
А Грета, как обычно, права. «Стройненький паренек», которого в далеком 1522 году наперегонки стремились запечатлеть лучшие флорентийские скульпторы, как-то незаметно превратился в мордатого верзилу с заметным брюшком и близорукими глазами.
