Пузо – следствие спокойной размеренной жизни. Я регулярно упражняюсь в фехтовании и специальной физической подготовке, но былая стройность никак не возвращается. Возраст, мать его.
Кроме того, тельце мое, отведавшее голода и холода в бесконечном четырехлетнем походе, при малейшей возможности запасает жирок, чтобы был, так сказать, носимый запасец на черный день. Да и пиво в количествах труднопредставимых… н-да.
Близорукость, редкая в этих краях, – от постоянного чтения или писания. При свечах и масляных светильниках это дело с непривычки можно заработать в два счета. Ну я и заработал.
Восемь мирных лет в торговом Любеке меня здорово преобразили. Впрочем, военная привычка регулярно уничтожать растительность на голове осталась при мне.
Фигура из вашего скромного повествователя вышла характерная. Настоящий наемник на покое.
О-о-от такая харя, бритая башка в шрамах, здоровенные изрубленные ручищи, брюхо над поясом, ломота в костях к смене погоды, а оттого отвратное настроение, и бездонный источник баек на все случаи жизни.
Картинка, хе-хе-хе.
Впрочем, я не жаловался. Хрестоматийный образ при моей нынешней профессии здорово помогал.
Еще бы! Одно дело учиться фехтованию не пойми у кого, а другое дело – у отставного капитана ландскнехтов! Получает очередной охламон такую рекомендацию и спешит ко мне. И встречает его лучше всяких ожиданий настоящий, понимаете ли, пес войны. И все. Клиент мой.
Соседи уважают и побаиваются опять-таки. Сплошные преимущества.
Я менялся, и мир менялся вокруг меня и вместе со мной. Или я с ним? Неважно.
Любезный друг Адам сообщил письмом, что Георг фон Фрундсберг после того, как заработал на нервной почве удар, прожил еще почти год. Научился ходить, говорить – могучий организм взял свое, а потом в один не очень прекрасный день лег спать и не проснулся. Мир его праху, великий был человек. Целая эпоха вместе с ним ушла, что и говорить.
Адам теперь обретался при его сыне Каспаре.
В 1527 году Шарль де Бурбон все-таки взял Рим.
Представляю, как там погуляли мои боевые товарищи. Даже жалко, что я пропустил все веселье. Была бы хорошая логическая точка в конце моей военной карьеры.
Хотя как знать. Вот Бурбон, например, подвел точку не только под карьерой, но и под всей своей жизнью. Заработал пулю из аркебузы при штурме. Глупейшим образом погиб. А ведь это был великий полководец. Что уж обо мне говорить, я легко мог оказаться на его месте. И не вспомнил бы никто.
Адам написал, что упрямый остолоп Челлини оказался в Риме в самую горячую пору и полностью вкусил прелестей осады, штурма и последующих шалостей. Остался жив и здоров и теперь всюду хвастает, что это именно он застрелил Бурбона. Ну и на здоровье.
Год спустя в Генуе «несравненный сеньор» Андреа Дориа поднял мятеж и выкинул ко всем чертям из города французских лизоблюдов. Поменял на лизоблюдов германских.
Дело кайзера в Италии крепло с каждым днем.
Кстати, Карл V стал императором де юре, и все вздохнули с облегчением.
Не тут-то было. Он имел глупость выпустить на волю своего державного пленника, а именно Франциска Валуа. Надо ли говорить, что последний моментально наплевал на все договоры и вновь принялся плести интриги и готовить новую войну.
Слава богу, что я во всем этом больше не участвовал.
А в чем я участвовал?
А участвовал я в городской жизни. Врастал, так сказать.
Привык к неповторимым запахам. Обзавелся репутацией местной достопримечательности и кучей развеселых собутыльников, с которыми еженедельно напивался, чем вызывал потоки брюзжания от моих бдительных слуг.
Учил фехтовать богатеньких сынков. Учил фехтовать талантливых юношей, которые мне лично глянулись. Бесплатно, заметьте.
Попал два раза в уличные драки, так как по ночам улицы нашего городка были тем еще местом. С тех пор с моим появлением любые драки тут же сворачивались. Репутация у меня была – оторви и брось.
Был очарован высокими сводами и органом кафедрального собора, который местные упрямые архитекторы строили да перестраивали с 1173 по 1341 год, впрочем, получилось здорово.
Восхищался витражным многоцветием Мариенкирхе, чьи стекла отражали солнце четырнадцатого столетия. Часами простаивал перед алтарем несравненного Ханса Мемлинга в монастыре Святой Анны.
Долго размышлял о судьбе славянских автохтонов, от которых с пришествием неуживчивых германских насельников остался только искаженный топоним – Любек[79].
В 1530 году незаметно для меня до города докатилось цунами Реформации, уже изрядно погулявшее по Германии. Личные впечатления от этого события уложились в проводы моего благодетеля – бургомистра, которого вышибли с треском деловые люди Юргена Вулленвевера[80] в 1531 году.
Репутация фехтовальщика удачно накладывалась на репутацию, как бы это поцензурнее выразиться… в общем, женолюба. А точнее говоря, всему околотку известного блядуна. Мы с моим верным конем как будто соревновались, кто больше барышень осчастливит.
Ну то есть я осчастливливал барышень, а он – кобыл. Как-то так.
