– Хватай самое необходимое, пакуй латы в торок и давай галопом отсюда. Конь твой добрый – вынесет. Через четверть часа разберутся, кто именно выборных порубал, искать будут. Потом суд. Мы тебя не спасем, за такое положен топор. Можешь не сомневаться. Они требовали свое по праву, а ты их прямо на сходе поубивал. Теперь тебе надо как можно дальше оказаться. Куда? Куда угодно. Подальше. И дорогу в эти края забудь. Ты фигура приметная, здесь тебе не жить. Уноси ноги. Есть у меня в Любеке человечек. Он мне должен сильно, – он назвал имя. – Езжай к нему. Любек далеко на севере, пересидишь. Ты, брат, тоже отвоевался. На ближайшее время уж точно.
В расположении фанляйна меня дожидались Адам и старый Йос.
– Наделал делов. Эх, молодежь…
– Как Георг?
– Отходит. Если до утра протянет – счастье.
– Пауль, держи денег, это от Фрундсберга последнее спасибо. Здесь в кошеле сто талеров, без мелочи. В Милане все свои сбережения получишь в отделении банка синьора Датини, ты знаешь, вот держи записку с моей печаткой. И ради бога, как только сможешь, переоденься! Ландскнехту в одиночку сейчас по Италии лучше не ходить. Как доберешься до тихих мест, черкни письмо на мюнхенский дом Фрундсберга. Я там собираю всю корреспонденцию.
– Скачи, парень. Пора.
– Не поминай лихом.
– Прощай.
Мы все четверо как-то скомканно обнялись, пряча глаза. Говорить, кроме самых простых «пока-пока», ничего не хотелось, просто не лезло на язык.
Всякой возвышенной чуши, когда в самом деле надо, не дождешься. Она потом приходит, вымачивая глаза и разрывая душу. И прощаешься по сто двадцать раз с далекими лицами милых друзей ты уже в одиночестве. А пока они рядом, эти лица, что сказать?
– До свидания, братцы! Может быть, повоюем еще. – Я пришпорил коня, выбив из земли грязь и дробный перестук.
Так я покинул армию.
Я пишу эти строки спустя год с небольшим, сидя в далеком северном городе Любеке в собственном доме. За окном дождик и ночь. В камине огонь, в кабинете тепло.
Подумать только! В кабинете!
Я тысячу и один раз слышал, что из ландскнехтов путь один – вперед ногами. Стало быть, мне повезло. Соскочил невредимый и с серьезным прибытком.
Благоразумный Адам хранил наши сбережения в надежном банке, так что я не мог разом все пропить или потерять. За четыре года скопилось приличное денежное пособие, тем более там не только жалованье хранилось, но и, чего греха таить, приличная добыча, обращенная в безликие, но такие звонкие талеры.
«Человечек», который был «сильно должен» оберсту Конраду Бемельбергу, оказался ни много ни мало бургомистром того самого Любека, куда я держал путь, рассчитывая разделить себя и свое прошлое максимальным количеством лиг и фарлонгов. Так что по одному слову мне было оказано всяческое содействие.
Да-да. Ваш скромный повествователь открыл собственную фехтовальную школу, как мечтал давным-давно под флорентийским кровом сеньора Тассо. Сдал экзамены на патент фехтмейстера представителям «Братства Святого Марка»[77] и открыл.
Теперь я живу в здоровенной трехэтажной домине с островерхой крышей и белыми оштукатуренными стенами с косой реечной обивкой. Весной на окна забирается толстый зеленый плющ, который накрывает комнаты зеленой тенью в дырочку, ну вы понимаете.
Подлинный средневековый кот, который позировал Дюреру в 1489 году
В доме кроме меня проживают двое слуг: старый хромоногий ландскнехт с супругой.
В маленькой теплой конюшне на заднем дворе квартирует асгорский конь, к которому регулярно водят местных кобыл жениться. Еще здесь обосновался вредный серый котяра, свихнувшийся на сметане. Он должен ловить мышей, но сметана занимает все его воображение.
Так что мыши у меня тоже есть, и не бедствуют.
К мышам я безразличен, а кота не люблю, потому что он постоянно жрет и не дает себя гладить. Зато он очень любит играть с моим верным конем, чем и зарабатывает индульгенцию за все прочие безобразия, ведь конь его просто обожает.
Первый этаж дома занимает огромный зал с паркетом, где я знакомлю молодых состоятельных охламонов с нелегкой наукой фехтования во всем пространстве. Если погода позволяет, а она позволяет часто, уроки перемещаются во двор. Состоятельных охламонов много, ибо город торговый и стоит на море.
Море! Оно совсем не похоже на мое родное, но все же жить на морском берегу для меня счастье.
Меня часто спрашивают различные заезжие специалисты (у нас ведь как? Любой дурак, что отличает удар от укола, – уже специалист), что за необычная школа фехтования у меня, имея в виду рисунок боя.
Что там необычного? Но отбрехиваться надоело, и я теперь отвечаю сочным итальянским словосочетанием: dolce still nuovo[78], после чего занудные расспросы моментально сменяются уважительным покачиванием голов и разнообразными вариациями на тему «как-же-как-же-слышал-слышал». Слышали они, хе-х… сколопендры!
В кабинете, смежном со спальней, имеется дубовый стол, возле которого нашла пристанище тренога с моим прекрасным доспехом, что подарил сам император Карл V.
