– А ну хватит! Поем дальше! И-и-и… «А ля ми презенте аль востра»… – Конрад принялся терзать итальянский припев, уже достаточно истерзанный полуграмотным автором-ландскнехтом.
Как наша братия отпраздновала десять лет Павии, я даже описывать не буду. Легче было рассказать про саму битву, больше порядка. Скажу только, что ветеранов собралось со всего войска человек сто или меньше. Зато потом под шумок набежало народу немеряно. Наш начальник, молодой герцог Альба[93], устрашился и прислал роту испанской пехоты из Барселоны, где держал штаб-квартиру. Решил, что бунт.
Не угадал. И роты временно лишился. Их лейтенант тоже сражался при Павии!
Я пропил за день невероятную для обывателя сумму в двадцать пять гульденов. Согласитесь, копить мне было не с руки. Не с собой же увозить, а так… стоимость очень качественного доспеха за день – в народ! Народ был доволен, я тоже.
Испанских весельчаков возглавлял дон Франциско де Овилла.
Этот высокий молодой человек регулярно забирался на столы и возводил в мутном воздухе сложные лабиринты пространных южных тостов. Я никак не мог вспомнить, где я видел это худое лицо с узкой ленточкой усов. Адам меня просветил:
– При Павии ты его видел.
Я удивился:
– При Павии? Ему сейчас, дай бог, двадцать пять, ты хочешь сказать, что…
– Да-да, ему было при Павии пятнадцать. Он тогда добрался через все поле от де Ланнуа к Фрундсбергу с донесением и смог вернуться обратно.
– А-а-а! А я-то думаю, – включился Конрад, разворачиваясь на скамье всем телом, припечатав столешницу ладонью. – Точно! Как сейчас помню: приковылял в центр баталии к нам с Георгом. Весь порубленный, в шлеме вмятина с кулак, ноги заплетаются, руки дрожат, но стоит прямо. По-нашему едва лопотал, хрен разберешь. Заблевал еще и меня, и Фрундсберга… паразит. Мелкий был, совсем тощий. А теперь гляди – ястреб, прям орел! Э-э-э-й, миляга, тащи сюда свой костлявый испанский зад, есть что вспомнить! – заревел Конрад своим фирменным неподражаемым басом, которому нипочем была пушечная канонада, не то что гул солдатской пирушки.
Так я очно познакомился с доном Франциско.
Попойка массовая всегда раскалывается айсбергами небольших компашек, когда подтаивает основной ледник официальной части. Невозможно, право слово, бухать в три сотни жал одновременно. Десять – куда ни шло, хотя тоже сложновато.
И начали мы постепенно расползаться маленькими группками. А куда солдаты, особенно офицеры, любят идти после доброй пьянки? Конечно же, к артисткам! В номера!
Варианта было два: бордель или натурально артистки из рыночного театра. Бордель отвергли с ходу, ибо опасались разных нехороших болезней амурного свойства. Кроме того, все, кто меня знал поближе, помнили, что шлюх я на дух не переношу. А так как платил за все я… Словом, направились к рынку.
Дружная сводная бригада из дюжины единомышленников, в том смысле, что единые мысли могли бы сделать из нас великолепных соучастников чего угодно.
Дюжина военных в чужом городе – почти всегда вариант неприятностей. Другой вариант возможен, но когда в ночи на рынке появились нетрезвые жлобы с закатанными рукавами, постоянные его обитатели начали давить косяка в нашу сторону. И я их понимаю.
Впрочем, дурных не оказалось, никто не полез выяснять отношения с двенадцатью ветеранами, вооруженными с головы до самых пяток.
До ярмарочного балагана, где квартировали заезжие жонглеры, а что важнее, жонглерши, акробатки и танцовщицы, мы не добрались, точнее, не добрался я. Из-за прилавочной пустоты раздался голос фатума, моего личного Рока, Фортуны и предначертания в одном. Очень приятный голос, скорее голосок, нежная песня, чудо воздушной вибрации. Все это сложилось в едином словесном солитоне, чуть хрипловатом и ужасно громком:
– Ай, красавчик, ай, соколик, дай погадаю, судьбу-правду открою, ай, ручку дай, не пожалеешь, ай, орел, ай, удалец, позолоти ручку!
– Ненавижу цыган, – прошипел один из наших по имени Йохан Шредер. Тот самый любитель конины, памятный по разведочному походу перед Бикокка.
– Погоди-ка, – одернул его я и удержал гневный порыв, так сказать, физически. Почему – не знаю. Просто положил руку на плечо и одернул. – Чего надо? – спросил я, шагнув в темноту навстречу «позолоти-ручку-ай-соколик».
Шагнул… и превратился в непослушную жену старика Лота под городом Содомом. Остолбенел то есть. Как есть остолбенел.
Из теней под навесом соткалась квинтэссенция женской красоты. Та самая равновесная система, откуда не убавить и куда не прибавить ни одного элемента. И даже это – чушь, потому что красоту описать невозможно, только увидеть. Я увидел и… я даже не знаю, что со мной произошло.
Какой-то девятый вал чувств, восторга, ожидания, любования, гормонов и самого банального свойства немедленного стояка. То есть остолбенел не только я. Собственно, геометрически я состоял из двух базовых столбов, если рассматривать смысловую нагрузку: мое тело, от макушки до пят, и наш любимый половой орган, который звероподобно устремился на двенадцать часов и затикал.
