– Колду-у-ун, значит. Значит, колду-у-уешь, – протянул Конрад часа через четыре, сидя в отменном кабаке неподалеку от барселонской Аудиенсии. Он катал по лопате своей ручищи бокал подогретого вина и ковырял острейшую местную паэлью. Все мы были уже не вполне того. – Н-н-у, рассказывай, как мы докатились до жизни такой? От честного капитана до поганого сатаниста?
– Па-а-ашел ты, герр оберст, – отбрехивался я, растекшись локтями по столу.
– Докладывай, а то в будку получишь, – посулил Конрад, не изменивший капральские замашки за много лет. А с чего бы ему?
– Да-да, докладывай, – подъехидничал пьяненький Адам из пьяненького угла, – а то в будку получишь.
– И ты тоже па-а-ашел ты. У-у-у-у… чем тут поят? Трусит меня чего-то… Да короткий рассказ. Помните, у нас служил Жан ван Артевельде в мушкетерах? К Павии уж в лейтенантах ходил, шустрый такой парень? Во-о-от… о чем это я? – Несколько минут мы отдали, чтобы точно удостовериться, что все вспомнили Артевельде, а потом – чтобы вернуть румпель разговора на изначальный курс. Меня меж тем понесло, вино местное очень сносило башку, моя уже болталась на одном шарнире:
– Слушайте, словом. Любекские паразиты, с которыми я имел пофехтовать, если можно так сказать, о чем я вам уже в общих чертах имел честь рассказать, словом, я их всех почти убил. То есть убил почти всех, а тех, кого убил, тех насмерть, вдребезги, а одного отпустил, чтобы боялись, значит. А город-то захватили крестьяне, те самые, с которыми я имел пофехтовать и которых я всех почти убил, то есть убил не всех, так что мне из города пришлось линять на хрен, пока меня не нашли и не сделали как с ростовщиками: «Веселей гори-гори, жидяра, йо-хо-хо», в том смысле, чтобы не завалили меня на хрен жестоким и необычным способом, что было бы справедливо, но лично для меня неприемлемо, ведь так? И вот порубал я их и давай из Любека, только пыль столбом, а куда мне? А за месяц до этого у меня бухал дома тот самый Артевельде, которого мы все хорошо помним, и позвал к себе вроде в гости, а то и пожить, вот я и метнулся в Антверпен к Артевельде, ведь тот сам звал, так, – это раз, старый товарищ – это три, то есть два, и вообще, какого черта: звал – получи, вот я и приехал, потому как было больше некуда, а мне ж еще год кочумать, сами понимаете до чего, ага, так, ну вот и приехал я в Антверпен. Там мы торговали ружьями и напивались каждую субботу с Жаном, а потом началась у них холера! Вы не знаете, что это такое, но гадость жуткая типа чумы, только все дрищут, вроде как при дизентерии, но это холера. Я, ясно дело, в похоронную команду, потому что мне все по хрену, ведь я ландскнехт, а людишкам помочь треба. Ну и напомогался, пока дочка Жана Артевельде не подхватила холеру и не стала помирать, а тут приходит, сука, доктор Пер-пер-перпиньяк и говорит: давайте ей кровь пускать, а мне, в смысле ему, денег. Я говорю: братишка, какая кровь, пошел на хер, коновал долбаный, и дал ему натуральных звездюлей, всё как мы любим, а девочку вылечил, потому что я не сраный коновал, а имперский гауптман и все умею, причем могу и бесплатно. И звездюлей выписать, и рецепт, значит, вот, понимаете? Ну и она, значит, поправилась, я еще в похоронной горбатился, как черт, туда-сюда, трупов-то немеряно, а мне насрать, натурально, однако… и что вы думаете? Стали на меня гнать, что я колдун, что девочку вылечил и на похоронной не заразился ни разу, хотя какой там «ни разу», там раз заразился – и считай, что уже на том свете. И взялись меня обвинять, что я колдун и еще черт знает что, был там у них один борзый поп-кальвинист, так вот почти под монастырь подвел, когда появился Кабан с вербовщиками и вытащил мою жопу из-под этого дела, за что я ему безмерно благодарен, хотя я и сам не лыком… Своротил пару рыл оглоблей, вломил тому борзому попу, что чуть меня не угробил и не подвел под монастырь, в нюхальце, я про попа говорю, а не про кого еще, хотя и кому еще тоже досталось, в общем, мы утекли. Во-о-от, а я думаю, что вот оно как обернулось, что с козлами этими месяц пахал, землю грыз, а они неблагодарные ублюдки или, как еврейчики в Любеке говорили, «барабухи»… – свои излияния я сопровождал ручной пантомимой типа «театр теней», а также плавным ножным смещением типа медленный танец соло.
Я так довольно долго вещал, совершенно загипнотизировав своих товарищей, а заодно и себя, пока наконец Конрад не захлопал глазами и не сказал, распугав морок:
– Э-э-э… я ничего не понял. Что он говорит?
– Поясню, – ответил Адам, – в Любеке он кого-то убил, сбежал в Антверпен, где его приняли за колдуна, так как он вылечил дочку Жана. Хотели сжечь на костре, а тут Кабан его спас. По-моему, все просто.
В таверне (какая-то очередная испанская «Таррагона», точно не помню) было полно солдатни: ландскнехтов и испанцев, некоторые меня знали и слушали развесив уши.
Реплику Адама – торжество критического разума – встретили овацией.
