Мне было хорошо и уютно. Я первый раз за месяц сидел под крышей нормального дома в безопасности, а по жилам разливалось земное алкогольное тепло. Здорово было развалиться в кресле, слушая гудение пламени в камине и разглагольствования Фрундсберга, изредка прерываемые меткими замечаниями его секретаря.
Ваш скромный повествователь ранее не сиживал за одним столом с «отцом ландскнехтов» и теперь впитывал впечатления. Этого немолодого, крепко битого жизнью человека стоило любить и стоило им восхищаться. Я все больше понимал, отчего солдаты не чаяли в нем души. Настоящий вождь, он излучал силу и энергию, за ним хотелось идти в бой, его хотелось слушать, даже если он и не говорил ничего важного, а просто хвастался, как сейчас. Хотя, скажем честно, ему было чем хвастаться.
– Послушай, Пауль, мой мальчик, кстати, тебе сколько лет?
– Двадцать один.
– Я в твоем возрасте уже водил в бой армии! Отец вложил в руки меч, когда мне было восемнадцать. Помню, как мы ходили громить Албрехта Баварца в тысяча четыреста девяносто втором! Эх, весело было служить под знаменами кайзера Макса!
– Вы бы лучше вспомнили Швабскую войну под знаменами того же Макса, – подал голос Адам. Надо сказать, голос был исполнен плохо скрываемого ехидства.
– Молчи, дурак! Ты тогда даже дрочить не умел! А я ходил на швейцарцев и был на берегу Боденского озера! Тебя бы туда… Зато тем же годом мы отлично отметились в Италии! И погромили потом мятежных баварцев! Ну, давайте теперь за молодость! Чтобы было что вспомнить в старости! Эх, Адам, наполни кубки заново! Что еще сказать? Следующий поход был у меня в 1509 году, когда войска Лиги[56] били венецианцев. И хорошо же мы им всыпали!
– А что толку? Венецианцы все равно потом купили папу, а потом и французов.
– Купили… Проклятые торгаши! Но воевали славно! После штурма Пьяченцы и особенно защиты Вероны я стал знаменит! А виктория при Болонье в 1510 году от Рождества Христова – та вообще прославила германских ландскнехтов на весь мир! И их вел тогда я!
– Зато ни при Равенне, ни при Наварре вас не было. Помните, когда мы нанимались к французам против испанцев?
– Как не помнить. «Счастливым Габсбургам»[57] тогда приходилось больше воевать, не то что сейчас, когда стараниями благословенного королевского пениса Филиппа Красивого мы с Испанией стали одной страной.[58] А вот в тысяча пятьсот двенадцатом настал мой звездный час! Колонна, Пескара, Кордоба тогда впервые соединились и с невероятной доблестью разгромили Венецию!
– Шеф, неловко вас перебивать, но это было в тысяча пятьсот тринадцатом году.
– Неужели?! А ведь точно…
– Точно. Седьмого октября 1513 года при Винченце. Вы навербовали шесть тысяч ландскнехтов в свой полк и привели их в Италию.
– Тебе виднее, ты же записи ведешь.
Георг вскочил с кресла и принялся возбужденно расхаживать по кабинету. Правильнее сказать «расковыливать», так как он отчаянно хромал.
– В тысяча пятьсот девятнадцатом я получил под команду все войска швабского союза! И в двух походах разгромил Ульриха Вюртембергского! Это, Адам, ты уже лично наблюдал. Ты же тогда, кажется, поступил на службу?
– Верно, это был мой первый военный опыт.
– А как мы погуляли в Пикардии в прошлом году? А?
– Погуляли, на мой вкус, не слишком удачно, Георг. Из Пикардии пришлось уйти, как мы все хорошо знаем.
– Уйти, много ты понимаешь! Да за это время мы столько раз били Франца, что подобная ретирада стоит трех удачных наступлений!
– Может, и так, зато для дела мы ничего не приобрели.
– А как же слава?
– Разве что только ее.
– Скажешь тоже: «разве». Это, черт дери, немало! Такая слава дорогого стоит!
– М-м-м-м, – протянул Адам с сомнением, на что Фрундсберг зло отозвался:
– Помычи, мальчишка! Слава – это такое же оружие, как пушки и пики! Чем ее больше, тем нас сильнее боятся и воевать легче! Да и платят больше…
– Ну, тогда за славу?
– За славу и процветание!
– За ветер добычи, за ветер удачи, чтоб зажили мы веселей и богаче! – поддержал я почин небольшим стихотворным экспромтом, который так понравился оберсту, что тот щетинисто расцеловал меня в обе щеки после того, как мы выпили.
– Скажи, Пауль, – поинтересовался он после короткой паузы, потраченной на неторопливое уничтожение закуски, – как служба? Врастаешь?
Что сказать? Я врастал.
Конрад Бемельберг встретил меня из командировки не слишком приветливо. Еще бы, фельдфебель болтался где-то и отъедал ряшку за казенный счет, пока он – заслуженный офицер – тянул лямку.
Курт Вассер, как и Бемельберг, был зол и задерган. Нелепое отступление из Италии, марш по мятежным землям родной страны, размещение в Мюнхене и подступающее безденежье впрыснули желчный яд раздражительности в начальственные души. Курт похудел и прямо-таки сочился черной слизью ненависти к окружающему миру.
