Ничего подобного не произошло, чему виной стали галопирующие изменения политической обстановки, от которых мы, солдаты, так зависимы. Крестьянские волнения в Германии приняли поистине угрожающий размах, так что большинство гарнизонов отводилось домой, оставляя города и крепости на попечение испанцев и дружественных итальянских войск. Последнее совсем не радовало, ибо «дружественными» они оставались до поры до времени.
Фанляйн Конрада Бемельберга в полном составе отчалил из Милана, а к нему прибились и мы с Адамом.
Вспоминать обратную дорогу от Милана до Мюнхена не хочется.
Во-первых, это значит описать тысячу и один одинаковый трактир, сеновал, деревню, ночлег. Во-вторых, погода стояла ужасная. Я всегда ненавидел грязь и слякоть, а теперь моему верному коню пришлось месить копытами эту самую грязь и слякоть на протяжении долгих, бесконечных миль под низкой пеленой серого неба, ссавшего на плащи и береты мелким моросящим дождем.
Грязь, правда, сменилась в Альпах снегом, но легче не стало, ведь со снегом пришел холод, а на пост дождика заступил пронзительный ветер.
В-третьих, и это самое угнетающее, мы превратились из победоносного «Божьего» воинства в сомнительные шайки продрогших бродяг, убегавших домой.
То, что не смогли сделать пики швейцарцев и французские пушки, успешно сделали крестьяне, жарко растопившие кровавую баню восстания по всей Германии. Где-то собирались мелкие отряды, где-то просто сбегали с земель, где-то собирали большие армии, которые даже нанимали на службу, подумать только, настоящих ландскнехтов! Полками!
Практический вывод был прост, как сапог, и незатейлив, как укол алебардой. В имперской казне стремительно иссякли деньги, а значит, содержать многотысячную заграничную группировку стало невозможно. В результате многие роты просто распустили и сняли с довольствия, часть вызвали домой, так как срочное восстановление налогооблагаемой базы стало делом первостепенной, стратегической важности.
Попросту ландскнехты должны были давить крестьян, из которых большинство и вышло в солдаты, для того чтобы император Карл мог дальше собирать с них денежку, чтобы платить им, то есть, черт дери, нам, жалованье, чтобы мы, в свою очередь, могли и дальше крушить французов и вообще всех, кого прикажут, во славу фатерлянда!
Внезапная трансформация, столь ужасно сказавшаяся на нашем статусе и кошельке, прямо-таки убила воинскую дисциплину. Уход из Италии совсем не напоминал наше весеннее наступление. Только представьте себе несколько тысяч вооруженных до зубов наемников на чужой земле, которым вдруг сказали: «А теперь вы никто и звать вас никак, вы теперь частные лица, жалованья и жратвы больше не будет». Представили?
Итальянцы представили в полной мере. Что мы там вытворяли! Я говорю «мы», потому что никак более не отделял себя от этих людей, с которыми был связан настоящими
Оказавшись дома, ландскнехты утихомирились, но не сильно.
Родные наши крестьяне стали нашими врагами, ведь именно из-за них нас лишили верного заработка и, черт возьми, победы! Кому какое дело, что вот конкретно
И отвечали, будьте благонадежны. Недобрая песня, что разносилась над полями и горами весной, помните:
приобрела новый смысл. То есть новый для меня, а для всех прочих – самый обыденный: «Добро скорее скрой! Ландскнехт несет разбой!», как прямо сказано в припеве. Там еще много насчет того, что ландскнехт не щадит ни мать, ни ребенка, что добро пора готовить для милых солдатских шалостей. Это все – или почти все – правда. Не буду описывать подробности, по крайней мере сейчас, ибо на этих страницах и так слишком много крови.
Нынче наше воинство готовилось гонять восставших, а Георг внимал своим агентам, что привезли из Италии ворох вестей-новостей.
Адам говорил, а ваш скромный повествователь разглядывал обиталище прославленного военачальника. Стол был завален бумагами, которые сталактитами соединяли столешницу с полом. Кругом были заметны следы душевного смятения импульсивной натуры Фрундсберга: недопитые кубки, пустые бутылки и все такое прочее.
