С движением более дерзким и импульсным, чем подобает по этикету для подобных случаев, Гейбрин схватился за рукоять Секиры Бурь и, зажмурив глаза, попытался извлечь её из многовекового хранилища. Ему показалось, что сердце остановилось и всё нутро упало в бесконечное, тягучее, содрагающее душу ничто, смотрящее прямо на Рохарда.
Не в силах вынести обжигающего взгляда бездны, смотрящей одночасно поверх него, окрест него и внутрь его, как бы стараясь погрузить в свои недра саму сущность охотника, причастив его великому ничто, Гейбрин раскрыл глаза и увидел в правой руке великолепное орудие и священный артефакт Флодмунда, лениво поигрывающий под мягким светом искрами своих самоцветов.
Прежде чем повстанцы покинули сокровенную обитель Аргуса, он пообещал вспомоществовать им и отрезать от повстанцев назойливый гон карателей. На вопрос, каким образом, чародей лишь самодовольно улыбнулся.
— Глаза служат лучшими свидетелями, чем уши, — повторил он сентенцию Уальфа, древнего флодмундского философа, и показал гостям выход из своей обители.
При повороте одного из медных светильников, расположенного с края левой стены, чертог оживился звуком методичной работы механизма, вслед за которым не замедлило явиться и наглядное его появление: плита, закрывающая до этого часть стены, начала быстро опускаться вниз, освобождая тёмный проход позади себя.
— Этим путём вы окажитесь в той же пещере, откуда вы сюда попали, — пояснил чародей, когда плита окончательно скрылась из вида.
Прежде чем все попращались и скрылась в сумраке прохода Олфирр успел кинуть вдогонку вопрос.
— А что, есть и другие?
— Быть может, — загадочно ответствовал волшебник, — я стар и многого уже не помню.
Вновь преодолев путь в потьмах, повстанцы очутились перед глухой стеной и подозрительно выглядящим рычажком, тянущимся на себя. Испробовав его услугу, Рохард заставил отступить ложную стену и он вместе со спутниками вступил под тёмные базальтовые своды пещеры, из которой столь недавно и столь, как ему сейчас казалось, давно он ушёл в таинственный проход, роковым образом обрушивший на его голову высочайшую ответственность, какую только и можно представить.
Не успел он толком приспособится к новой обстановке, как со стороны входа в пещеру, а если быть более точным в деле локации, то снаружи, донёсся страшный грохот, будто низвергнулась сотня водопадов или кто-то подпалил в горах мощный пороховой заряд. Изрядно перепуганный, Рохард вместе с друзьями и некоторыми проснувшимися сотоварищами прожогом вынурнул из укрытия и тотчас дрогнул под оглушительным ударом шквала снега и льда. Вынужденные отступить перед неумолимой силой стихии, повстанцы забрались обратно в своё тёплое и безопасное убежище, решив, что спорить с природой бесполезно, — придётся осматриваться завтра утром, когда метель стихнет. Окончив с вопросом, повстанцы сызнова рухнули на свои лежбища и крепко уснули. В расстелившимся по пещере озере дремоты и сна чуждо возвышалось лишь пару островков бодрствования, представленные Рохардом и его друзьями. Снова и снова воскрешая в памяти минувшие события, они вновь и вновь натыкались на настырную мысль: не было ли это всё сном, миражом, маревом, наваждением? Мысль логическая и соответствующая здравому смыслу, но после одного взгляда на Секиру Бурь, проявляющуюся здесь во всей своей чёткости и полноте, так, что мысль о её эфемерности казалась безумием, доводы здравого смысла пристыженно смолкали. Особенно же был подавлен грузом произошедшего Рохард, переживавший неописуемую бурю страстей и помыслов, поедающих друг друга и впивающихся острыми когтями в страждущую душу Рохарда. Ворочась с бока на бок, он тщетно отбивался от нашествия мыслей, подобных рою комаров, шепчущих ему всевозможные варианты развития дальнейших событий, которые несомненно последует за рухнувшей на его плечи огромной ответственностью, все те страшные перипетии, которые могли бы ринуться на его голову и погребсти под собой, лишив его жизни, а семьи единственного защитника и кормильца. Вконец исстрадавшись и измучившись он заснул под самое утро, сражённый усталостью.
