Обнявшись, мы медленно переходим площадь. Румяная, веселая, стройная девушка идет рядом. Таня впервые увидела меня в форме капитана милиции, стесняется, молчит, только доверчиво ловит взгляд…
Мы познакомились в больничной палате, после того как Таня перенесла сложную операцию, а я, следователь Дмитровского отдела внутренних дел, задала потерпевшей первый вопрос.
…Под утро усталый дежурный инспектор милиции поднял трубку московского телефона.
— Говорит дежурный врач Института имени Склифосовского. В ноль пятнадцать из поселка Катуар к нам привезли 16-летнюю Таню И. Ножевая рана в области сердца.
В рассветном молочном тумане вдоль спящей глади канала имени Москвы, ныряя с холма на холм, мчался по Дмитровскому шоссе наш желто-синий «газик» с оперативной группой.
Рабочий поселок спал крепким предутренним сном. Лишь в одном доме забыли выключить свет, осталась распахнутой калитка. Несчастье, ворвавшееся минувшей ночью, еще более согнуло пожилую женщину, всего несколько часов назад счастливую бабушку, которая не могла нарадоваться на милую внучку.
Опергруппа тщательно обследовала палисадник, сотрудники милиции осмотрели небольшую улочку, были составлены первые документы будущего уголовного дела: протоколы осмотра места происшествия и опроса свидетельницы.
Никаких вещественных доказательств, которые помогли бы проникнуть в тайну случившегося, оперативники не обнаружили. Если не считать, правда, маленькой белой пуговицы, обычно пришиваемой к мужским рубашкам. Но улика ли эта пуговица? Ответить не мог даже опытный следователь Виктор Васильевич Занегин, возглавивший группу.
Может быть, прольют свет показания Таниной бабушки?
— Запишите, запишите, да быстрей найдите лиходея этого! Внученька, моя внученька, Танюша дорогая, зарезали… Шестнадцать годочков ведь родименькой было… Танюшка-то частенько ездила ко мне на выходной с матерью, с дочкой моей, значит. В Москве они живут, без отца. На прошлой неделе приехали. Танюшка вечером принарядилась — и в клуб. Ходила она туда на танцы. Вдруг слышим, стучит каблучками по крыльцу. Торопится. Вбежала в сенцы и дверь на крючок, а сама так дышит, так дышит, и глазки испуганные у нее. Я к окну. Темно уж, а разглядела — парень по тропке от нашей калитки уходит. Повернулся и крикнул: «Не лампу к телевизору тебе надо, а пулю в сердце!» Внучка сказала, что парень тот увязался провожать ее, около самого дома поссорились. Неделя прошла. Я уж и позабыла о том. Приехала Танюшка с матерью снова. Часов в двенадцать ночи слышу, дочь моя кричит: «Танюшку зарезали!» «Скорая» увезла внучку…
— Парень-то чей? Местный, с поселка?
— Да кто его знает, темно было на дворе. Незнакомый вроде. Какие такие приметы? Не знаю примет.
Короткое сообщение из больницы, протокол осмотра места происшествия, маленькая белая пуговица, протокол допроса Таниной бабушки…
Вот и все, чем я располагала, когда приняла дело к производству. Внимательно выслушала начальника отдела. Ознакомилась с результатами работы опергруппы. Про себя подумала: «Не густо».
Вполне резонно предположить, что Таня (жива ли она?) и ее мать знают парня. В этом случае задача решается просто: личность преступника устанавливается, остается его изобличить. Да, но если не знают?
— Саша, поезжай в Москву. Поговори с Таней и ее матерью, — попросила я инспектора уголовного розыска Мирошкина.
С нетерпением ждала его возвращения. То, что рассказал Мирошкин, ясности не прибавило.
— Приехали они в субботу к бабке в Катуар. А там у нее еще брат живет. Ну и надумали его навестить. Возвращались около полуночи. Только к дому подошли, вдруг из темноты человек вырос. И к Тане, за руку берет: «Пойдем, поговорить надо». Мать почуяла недоброе, всполошилась. Взяла его за рубашку, держит, дрожащим голосом просит: «Сыночек, отпусти, не тронь». Парень рванулся от нее, подскочил к девочке, чем-то ударил и бежать. Так толком она его и не разглядела. Говорит, раньше не встречался. Запомнила лишь рубашку в красную и синюю клетку. Спрашиваю: «Не оторвали ли вы ему пуговицу?» «Может», — говорит. А впрочем, и этого твердо не запомнила. Испугалась тогда сильно. Девочка в очень тяжелом состоянии, с ней я не виделся.
Славный он, думаю я о Саше. Сколько работает у нас? Год, не больше. Снова придется ему ехать в Москву. По неопытности он не понимает, что Танина мать знает больше, чем сообщила ему. А почему я так считаю? У меня ведь нет оснований ей не верить. Да и не видела я ее сама. Лет десять, кажется, назад я не могла никак в толк взять, как это мать избитого до полусмерти сына наотрез отказалась назвать имя хулигана. Вот тебе и неотвратимость наказания! Поди докажи таким.
Из института наконец-то позвонили: с Таней можно беседовать.
Александр вернулся возмущенный:
