— Ну, дальше нас под конвоем, в закрытых автомобилях повезли кого куда. Половину раненых «вычистили» и разбросали в разные стороны по всей стране. Но то не беда. Теперь наш революционный дух будет жить во всех концах Франции... Нас, к примеру, семьдесят шесть человек привезли в город Ланнион. Ну, мы быстро организовали госпитальный комитет, наладили связь с бригадой. Там я получил письмо от товарища Болтайтиса: приезжай, ты в отряде необходим, будешь лечиться при бригаде. Ну, начальство радо сбыть меня с рук, быстро выдало документы.
— И правильно сделал!
— А главное, вовремя, а то у нас тут некоторые назад пятками ходят.
— Да, — продолжал в задумчивости Кидяев, — что верно, то верно, шатаний никаких быть не должно... А насчет тех, кто откололся, тоже скажу. В Ля-Куртин я через Фельтэн ехал. И что же вижу там. На станции толпа наших солдат. Пьяные почти все поголовно. Увидели меня: «Куда едешь?» В Ля-Куртин, говорю, к своим боевым товарищам, революционным солдатам. «Дурак ты, — орут во всю глотку, — товарищи твои предатели, германские шпионы, их полковник Лисовский заарестует и в расход пустит в двадцать четыре часа. Куртинцы с голоду дохнут, а у нас вина, сколь твоей душе угодно. И комиссар Рапп с нами, и все генералы, они нас в Россию увезут!» В общем, задурманивают головы нашему же брату, солдату.
— Так, у них в ротных, не говоря уже о полковых комитетах, офицеры сидят.
— У нас не офицеры, а тоже некоторые норовят тикать из лагеря. Кидяев резко повернулся к Болтайтису:
— Я не понимаю тебя. В чем дело? Ты сам вызвал меня в Ля-Куртин для укрепления единства. А почему его нет, этого единства?
Болтайтис промолчал. Он знал, на что намекает Кидяев, ведь никто иной, как сам Болтайтис заявил ему по приезде: в сложившейся обстановке комитет решил переменить тактику. Люди стихийно идут на обострение, могут быть жертвы. Нужно ли доводить до этого?
События показали, что напрасно солдаты 3-й бригады доверились офицерским посулам. В один из дней на них неожиданно обрушилась новость: бригада будет отправлена на Салоникский фронт. Что творилось в Фельтэне! Как на фронт, почему на фронт? А как же с отправкой в Россию? Значит, обман! Обма-а-ан, братцы!
Появились дезертиры, поодиночке и группами они стали перебегать в Ля-Куртин.
Вот тут-то и забеспокоились Занкевич с Лохвицким. Ничего себе, «верные» Временному правительству войска!
Надо было спасать «честь мундира», и Лохвицкий обратился к генералу Комби с довольно оригинальным письмом. Нет, это не из Фельтэна бегут солдаты, а из Ля-Куртина! Бегут с оружием, скрываются в окрестных деревнях, а потому, мол, представляют опасность для спокойствия французского населения. А посему, не может ли генерал Комби выделить несколько рот для поимки дезертиров...
И такая просьба была удовлетворена: девять пехотных, три пулеметные роты и три батареи были брошены против своевольных русских мужиков. Их быстро переловили и водворили в Фельтэн. А там офицеры из комитетов снова вдалбливали им: никто вас в Салоники не собирается отправлять, все зло идет из Ля-Куртина. Вот если бы вы помогли законному русскому правительству привести к повиновению бунтовщиков, тогда Россия приняла бы вас, сыновей своих, в свое священное лоно.
И фельтэнцы пошли на поводу у обманщиков. Подавляющая часть их проголосовала за резолюцию, требующую решительных мер против куртинцев, и особенно суровой расправы — над вожаками.
Так исподтишка, правдами и неправдами готовилась кровавая расправа над солдатами 1-й Особой пехотной бригады.
А в Ля-Куртине в ротах и командах шли бурные собрания. Люди негодовали, видя, как жестоко расправляется с ними военное начальство.
Как раз в это время генерал Занкевич получил приказ Временного правительства: солдатских собраний не допускать, а виновников, вносящих разложение и смуту, изъять и передать военно-революционному суду, не останавливаясь перед применением силы оружия и расстрела непокорных.
Наконец-то у генерала Занкевича были развязаны руки. Он спешил действовать. Было экстренно проведено совещание старших офицеров, в нем участвовал и генерал Лохвицкий. Но тут произошло такое, чего никак не ожидал Занкевич: большинство офицеров высказались против привлечения французов к карательным операциям. Доводы были вескими: где дерутся двое — третий не лезь, а то оба поколотят этого третьего. Поэтому нужно рассчитывать на собственные силы...
Утром 1 августа представитель Занкевича вручил отрядному комитету 1-й бригады ультиматум верховного командования русских войск во Франции. В нем предлагалось сдать оружие, беспрекословно подчиниться военным представителям Временного правительства.