— Если вы с нами не согласны, мы складываем с себя полномочия членов комитета и уйдем одни.
Так и разошлись с отрядного собрания, не приняв никакого решения. Шли группами, сумрачные, в свои казармы и бараки. А до конца указанного в ультиматуме срока оставалось несколько часов — одна ночь, и тогда Занкевич начнет действовать по своему усмотрению.
Пулеметчики, даже не заходя в свой барак, приступили к «развязыванию узла своих дум». Председатель комитета четвертой пулеметной команды Спиваков высказался за выполнение приказа Занкевича. Ванюша возражал ему: стоять насмерть — вот единственно верная, революционная позиция. Он не обзывал Спивакова ни изменником, ни капитулянтом, а просто презирал его. Он вообще не любил людей, у которых расходится слово с делом.
Совершенно стихийно здесь же, у барака, началось общее собрание пулеметчиков. Его открыл Андрей Хольнов. Вопрос один: переизбрание председателя комитета. Председателем был избран Иван Гринько.
Всю ночь среди солдат Ля-Куртина шли толки и рассуждения: как быть? Надо решать самим, раз подвели комитетчики. Члены ротных и командных комитетов в подавляющем большинстве твердо держались прежней линии: никаких приказов не выполнять и требовать возвращения в Россию. Если будет применено оружие — будем защищаться.
В некоторых ротах и командах перетрусившие члены комитетов сделали попытку подбить людей к капитуляции, но их действия были решительно пресечены большинством солдат. Капитулянтов изгоняли из рот и команд.
А утром 3 августа стало известно: выполняя приказ Занкевича, бывшее руководство отрядного комитета во главе с Яном Болтайтисом и Волковым, человек двадцать из состава ротных комитетов и около сотни солдат ушли из лагеря. Ушли они в 7 часов, и многие были свидетелями этого позорного акта. Потупив взгляд, двигалась «похоронная» процессия по шоссе на Клерво, провожаемая презрительными выкриками солдат:
— Предатели!
— Изменники!
— Куда идете? Добровольно лезете в волчью пасть.
Никто из солдат, оставшихся в Ля-Куртине, не сказал им доброго слова, не пожал руки и не обронил даже «до свидания», хотя многих из них раньше уважали и к голосу их прислушивались.
Время приближалось к десяти часам — наступал установленный Занкевичем срок. С волнением ожидали его ля-куртинцы — лагерь гудел, как бурлящее море, могучие людские валы катились на площадь к отрядному комитету. А комитета фактически не существовало. Солдаты остались без руководителей; это была, как ни странно, грозная и в то же время беспомощная масса, предоставленная сама себе. И от этого тревога охватывала людей, они нервничали, настороженно озирались по сторонам: откуда грянут залпы? — и искали, искали выхода. Солдаты привыкли полагаться на готовое решение руководителей, а этого решения никто не предлагает — надо думать самим, а думать трудно, тем более что на это нет времени. Не руководимая никем, масса робка, готова подчиниться любому руководству, мало-мальски ей импонирующему, но она и страшна, опасна своей стихийностью; она может победить кого угодно, но она может быть охвачена жуткой паникой и побежать, сама не зная куда, лишь бы спастись. Паника — это страшный и неукротимый зверь. Хорошо, что он еще не проснулся и дремал где-то в глубине солдатских душ.
Тревога чувствовалась во всем: и в лихорадочном блеске глаз, и в том, с какой взвинченностью пели солдаты революционные песни, в отрывистых звуках «Марсельезы». Но было уже видно, тревога переходила в твердую решимость: будь что будет, а от своего не отступим. Да и поздно было отступать. Ровно в десять часов грянут залпы.
Затаив дыхание ждали этого момента. И он... не наступил. В этот раз не наступил. Стрелки на часах медленно переползли роковую цифру, а огня по лагерю никто не открывал.
Солдаты обнимались, целовались.
— Победа!
— Кишка тонка, у енерала-то!
— Сам струсил!
— Оно так, братцы, стоять на своем — всего добьемся!
Стихийно возникшая демонстрация приобрела новую силу. Три оркестра слились в один, и по всему лагерю понеслись звуки «Марсельезы». Тысячи солдат дружно пели эту революционную песню, а охранявшие лагерь французские солдаты в стойке «смирно» слушали свой национальный гимн.
Почему же Занкевич не открыл огонь по лагерю? Почему не применил оружие?
Ларчик просто открывался — генерал не имел в руках послушных солдат: на солдат 3-й бригады положиться было нельзя, их еще не успели до конца одурманить, а переговоры с командующим 12-м Лиможским округом генералом Комби ни к чему не привели.