«Во исполнение сего, — говорилось в приказе, — даю срок 48 часов с тем, чтобы солдаты лагеря Ля-Куртин сознательно изъявили полностью свою покорность и подчинились всем приказам Временного правительства и его военным представителям. Требую, чтобы в знак изъявления этой покорности и полного подчинения солдаты в полном походном снаряжении, оставив огнестрельное оружие на месте, выступили из лагеря Ля-Куртин на место бывшего бивуака 3-й бригады при станции Клерво.
Данный мною срок кончается в 10 часов утра в пятницу, 21 июля.
К этому сроку все вышедшие из лагеря Ля-Куртин должны построиться на указанном выше бивуаке в полном порядке по полкам и поротно. Все те, которые останутся в лагере Ля-Куртин, будут рассматриваться мною как бунтовщики и изменники родины; в отношении их я приму все предоставленные мне решительные меры...
Предупреждаю, что только указанный выход из лагеря Ля-Куртин я буду считать единственным доказательством изъявления покорности и подчинения... Никакие условия, просьбы и заявления мною не принимаются...
Подлинный подписал — генерал-майор Занкевич».
В Ля-Куртине шли непрерывные собрания — ротные, батальонные, полковые... Неужели нас расстреляют? Неужели по лагерю будет открыт огонь? Неужели французы вмешаются и направят оружие против нас, своих боевых друзей?! Вот вопросы, которые сверлили мозг каждого солдата 1-й бригады.
Ванюша находился в центре событий. Без колебаний он отстаивал решение комитета — не сдаваться!
— Возможно даже, что нас никто не поддержит и по лагерю будет открыт огонь, — говорил он, выступая на собрании пулеметной команды. — Но это не значит, что мы обязаны сложить оружие и идти с повинной к Занкевичу. Мы должны твердо стоять, доказывая этим свою правоту. Нам ли бояться борьбы! Не страшно умереть за свое кровное, солдатское дело, как не страшно было умирать под Мурмелоном и Бримоном. Хуже будет, если мы окажемся трусами. Вот чего надо бояться!
— Правильно! — дружно, в один голос поддержали его пулеметчики, и этим, собственно, определилось решение четвертой пулеметной команды.
А на душе у Ванюши было все-таки тревожно. Он прекрасно знал, что куртинцы не выдержат удара по лагерю и будут смяты. Неминуемы жертвы. Может быть, не стоит упорствовать? Но где выход? Другого выхода нет. Бывают положения, когда надо идти смело в бой лишь только для того, чтобы доказать, что ты прав.
...На высоком плацу перед отрядным комитетом шло бурное собрание бригады. Один за другим выступали представители рот и команд. Вот на трибуне немолодой, но крепкий, подвижный солдат.
— Наша рота, — рубит он кулаком, — решила: крепко держать оружие, ничего не бояться. На удар изменников фельтэнцев мы ответим таким же ударом, на огонь — ответим огнем. Мы предлагаем начать боевые занятия и показать, что мы готовы к бою.
По требованию пулеметчиков выступил Гринько. Он сказал коротко:
— Наша пулеметная команда после обсуждения ультиматума отказывается его выполнить.
— Мы считаем бесполезным продолжать войну здесь, во Франции, или в каких-то там Салониках, мы отказываемся подчиниться приказу и сложить оружие, а требуем отправить нас в Россию, чтобы стать в ряды защитников революции и родины, — говорил третий оратор.
Вдруг поднялся невесть откуда появившийся моряк торгового флота и начал громким басом:
— Товарищи! Братишки! Правильно требуете отправки в Расею. И дело это пустяковое: нам бы только перебраться в Англию, через эфтот Ла-Манш, а там кати в Расею по железной дороге.
— Эко, хватил! — взрыв смеха потряс плац. — Вали, вали, братишка, по железной дороге будет сручней.
— Что она, железка-то, по морю идет? Видать, поплавал, повидал чудеса! — И веселье колыхало море голов.
Это было короткое веселье, но все-таки хоть какая-то отдушина: уж больно чудно говорил торговый моряк!
А на трибуну поднимались новые ораторы.
— Товарищи! Наша третья пулеметная команда решила: приказа не выполнять. Мы требуем, чтобы Временное правительство немедленно созвало Учредительное собрание и в качестве гарантии революционных завоеваний прекратило войну, вернуло нас в Россию.
— Насчет земли чтобы приняло решение и землю помещичью да удельную передало бы нам, крестьянам! — раздался чей-то громкий, высокий голос.
— Правильно! И насчет земли чтобы Учредительное собрание определило, — подхватили другие.
— К едреной матери Учредительное собрание, чаво там ждать, надо ехать в Расею и забирать самим землю, а то тут проваландаемся, пока всю землю расейскую поделют, а нам кукиш достанется, — кричал обросший, пожилой солдат, поднимаясь на помост. — Чаво мы, братцы, будем здеся рядить нащет приказу енерала Занкевича, на хрена он нам сдался, пущай его сам енерал и выполняет, а нам эфто ни к чаму, не с руки — вот и вся тута ясность, братцы, а в Расею ежели не повезут, сами поедем — и все тут, и нечаво нам зубы заговаривать и пужать льтиматумами! — И солдат сошел с помоста под веселый гул одобрения.