— Товарищи! — начал поднявшийся на трибуну член комитета Волков. В его голове, очевидно, молниеносно пронеслась картина бурного заседания отрядного комитета в присутствии представителей рот и команд. Эти представители решительно отклоняли приказ-ультиматум Занкевича, хотя руководящая головка отрядного комитета — он сам, Волков, Болтайтис, Грахно, Валявка и некоторые другие — высказались за выполнение требований военного начальства. Ванюша тоже был на заседании, и настороженность, возникшая у него еще тогда, на митинге, когда Болтайтис говорил о возвращении в Россию только для того, чтобы продолжать войну, теперь еще больше укрепилась в нем. «Не туда гнет наш отрядный комитет, ох, не туда. Не поймет его простой солдат, не пойдет за ним...»
— Товарищи, — повторил Волков. — Общее собрание бригады должно с особой серьезностью отнестись к решению вопроса о выполнении приказа генерала Занкевича, срок исполнения которого истекает завтра в 10 часов утра. Я вижу, что здесь некоторые ораторы стараются недобросовестно отвести вас в сторону от решения этого острого вопроса всякими баснями о поездке в Россию по железной дороге, о том, что, если нас и не повезут, мы сами поедем. Нам надо, товарищи, понять, что мы вели настойчивую и упорную борьбу за свои требования и твердо стояли на своих позициях до тех пор, пока Временное правительство не дало нам ответа. Теперь мы получили ответ и должны решить, как быть дальше, какую позицию занимать. Если мы будем упорствовать в своих требованиях и отвергать указания Временного правительства, изложенные в приказе генерала Занкевича, то мы действительно станем мятежниками и дадим полное право Занкевичу открыть огонь по лагерю. Что из этого получится? Будут напрасные жертвы, и мы ничего не добьемся. Отрядный комитет не может взять на себя ответственность за эти жертвы и повести вас по неправильному пути.
Собрание притихло, солдаты недоуменно глядели на Волкова, речь которого лилась спокойно, убеждающе. Волков понял это как одобрение и продолжал:
— Чтобы избежать напрасного кровопролития, напрасных жертв, отрядный комитет призывает вас подчиниться приказу генерала Занкевича и выполнить его.
И тут на трибуну поднялся член комитета младший унтер-офицер Глоба.
Ванюша уже знал его и успел полюбить за прямоту суждений, за честность и неподкупность. Вся фигура Глобы, кряжистая, угловатая, будто вытесанная из камня, выражала скрытую энергию.
— Товарищи! — Лицо Глобы побледнело, но он был спокоен, собран. — Во-первых, не весь комитет призывает вас подчиниться приказу Занкевича, а только руководящая его часть в лице Болтайтиса, Волкова, Грахно, Валявки и некоторых других плохо определившихся товарищей, которые потеряли веру в правоту нашей борьбы, испугались угроз. И угроз прежде всего в свой адрес, ибо генерал Занкевич в первую очередь угрожает расправиться с членами комитета как с руководителями бригады. Мы знали их как хороших и волевых товарищей, их авторитет многое для нас значил. Но теперь мы презираем их как трусов, которые спасовали перед первыми тяжелыми трудностями. Мы их отвергаем как руководителей. Мы будем твердо держаться своих позиций, не отступим от революционных завоеваний. Мы, группа членов отрядного комитета, призываем вас единодушно отвергнуть приказ-ультиматум генерала Занкевича, не складывать оружие. Наше дело правое, и пусть знает об этом вся Россия, вся Франция.
Глоба повернулся к переминавшимся с ноги на ногу Волкову, Болтайтису и их последователям:
— Ваша позиция предательски опасна. Это не «перемена тактики», как вы пытаетесь представить. Это постыдная капитуляция. Позорно оставлять людей в столь критический момент одних на произвол судьбы или вести их, если они пойдут за вами, в руки царских палачей. В обоих случаях это будет великое предательство, и вам никто не позволит идти в роты и выводить безоружных людей. Мы уверены, что твердо определившие свою позицию представители рот и команд не дадут вам сделать это позорное дело.
Младший унтер-офицер Глоба сошел с трибуны такой же спокойный, и только легкий румянец, покрывший скулы, выдавал его волнение. Тишина воцарилась над плацем. Солдаты стояли, понурив головы, ничем не выказывая своего одобрения или осуждения того, о чем говорил Глоба.
В этой тишине на трибуну поднялся Болтайтис — председатель отрядного комитета. Посверкивая глазами в сторону Глобы, он заявил, что комитет отвергает старую тактику. Нельзя углублять раскол. Напротив, необходимо объединиться с 3-й бригадой.
— Нас втрое больше, — доказывал он, — революционное сознание у нас куда выше. Фельтэнцы растворятся в наших рядах, и мы вырвем третью бригаду из рук Занкевича. Неужели это не ясно?!
Снова поднялся Глоба:
— Нет, не ясно. Ваша уступка — это политическая капитуляция. Одна уступка поведет за собой другую. Вы знаете, кто возглавляет комитеты третьей бригады? Офицеры. Они не допустят вас к руководству солдатами и повернут ход событий в нужное им русло. Это называется предательством, товарищ Болтайтис.
Болтайтис резко ответил: