Хлеб выпекает тоже мать. Очень тяжело ей достается, когда она месит тесто, обильно смачивая его своим потом, а иногда и слезами — мало ли у нее горя! А сколько обид приходится терпеть от окружающих: ведь, как-никак, мать байстрюка! Да и сынок своими шалостями и проказами немало приносит огорчений, а накажешь — заберется на макушку дерева, что перед окном комнатенки в главном корпусе, которую она с сыном занимает, и не слезает, пока не простишь его. Иногда даже упрашивать, надо, чтобы слез, — ведь может сорваться с дерева и убиться или покалечить себя.
Так, в тяжком труде, тянулись дни. Единственное просветление наступало, когда на кухню заходил Василий Павлович. Он обращался к новой служащей на «вы», ценил, видно, ее за трудолюбие и за грамотность — все же она бегло читала, писала и знала четыре действия арифметики. Ей были приятны его посещения, а окружающие поговаривали: «Как бы чего не вышло, ведь Василь Палыч одинокий человек...»
Он действительно заходил на кухню, потому что Варвара Николаевна ему нравилась. Нравилась своей скромностью и опрятностью — всегда она была просто, но чисто одета. С ней интересно поговорить — она развита, видно, много читала. А главное: доктора привлекала ее красота, ее нежная шея, высокая грудь, стройная фигура. И незаметно для себя Василий Павлович стал задерживаться на кухне дольше, чем было нужно. Варвара Николаевна, казалось, этого не замечала и продолжала относиться к нему как к своему начальнику — и только. А он нет-нет да и задумается над тем, как быть, как вести себя с ней дальше.
Василий Павлович привязался и к Ванюше, смелому и смышленому мальчугану. Доктор иногда баловал мальчика. Ванюша также полюбил доброго, славного доктора и часто бывал у него.
Когда Царева вызывали в имение графа Гейдена, расположенное на другой окраине Сутисок, Василий Павлович ехал туда на двухколесной биде — так называли узкую повозку, в которую больничный сторож запрягал сытого гнедого мерина. В коляске, хоть и не без труда, можно было усесться вдвоем. Как-то при очередном вызове в имение доктор взял с собой Ванюшу, усадив его в биду впереди себя между колен.
Скоро выбрались на хорошую дорогу; доктор пустил коня порезвей. Они проезжали мимо кирпичных домиков под жестью — здесь квартировали те, кто служил в экономии графа: столяр, кучер, механик с водокачки, слесарь и кузнец. Имение было большое, благоустроенное. Ровное, бескрайнее поле барских хлебов уходило до горизонта. На берегу речонки стояла господская водокачка.
Эта поездка едва не закончилась трагически. Уже виднелись массивные, никогда не закрывавшиеся ворота экономии, когда мерин, вдруг чего-то испугавшись, рванул изо всей силы в сторону и понесся вскачь. Не разбирая больше дороги, ломая кусты, он мчался в сторону глубокого оврага, заросшего ольхой и вербой. На полном ходу бида перевернулась, накрыв собой доктора и Ванюшу. Больше они ничего не помнили.
Подоспевшие к месту происшествия мужики вытащили их из-под повозки и стали обливать холодной водой из ведра. Лицо доктора было в крови. Пришедший в себя Василий Павлович быстро ощупал голову и лицо мальчика — кажется, все в порядке; вот только переносица разбита... Нашли сумку с медикаментами. Доктор забинтовал почти все лицо Ванюши, оставив лишь щелки для глаз. Мальчуган оказался терпеливым и даже не заплакал. Потом доктор привел себя в порядок — протер спиртом ссадины на руках и на лице, смазал йодом рассеченную правую бровь и залепил ее пластырем. Мужики успокоили храпевшую и дрожавшую всем телом лошадь, подправили коляску и, усадив в нее доктора и Ванюшу, повели гнедого под уздцы в графскую экономию.
Осмотрев заболевшего инфлюэнцей графчука и оставив ему жаропонижающее, доктор вернулся в больницу. Навстречу вышла расстроенная мать Ванюши, которой уже сообщили о происшествии. Она было схватила мальчишку на руки, но доктор мягко отстранил ее и сам отнес Ванюшу в перевязочную.
Воспоминания раннего детства смутны. Лучше всего запомнился Ванюше дед. Запомнилась его доброта. Вот Ванюша бежит навстречу деду, который возвращается домой после объезда. Он сажает мальчика в седло, придерживает, чтобы тот ненароком не свалился с лошади. Перед воротами стояла никогда не просыхавшая лужа. Однажды Ванюша каким-то образом забрался на ворота и оттуда свалился в эту лужу. Потом его долго отмывали от налипшей грязи. Больше всех хлопотал над внуком дед.
Когда он умер, его хоронили не в Ворошиловке, а в Жмеринке, где жила сестра деда. Все плакали. Дед лежал в гробу. Его всегда белый высокий лоб теперь пожелтел, а большая пышная борода стала еще длиннее и отливала серебром. Ванюшу подвели к ногам деда, на которых белели новые носки, и сказали:
— Целуй.
И малыш чмокнул новые холодные носки.