— Я абсолютно не смыслю в нефтяном бизнесе и не терплю холода. А если нужен прямой ответ, то я наемник потому, что это единственная профессия, которую я знаю. Мне тридцать семь. Сколько я еще протяну? Как повезет, а то, глядишь, и до старости дотяну и буду ни на что не способен, кроме как потягивать пиво да смотреть третий повтор «Дыма выстрелов».
Майор улыбнулся и сказал:
— Даже не представляю тебя таким, старина. А я чем-нибудь таким сейчас и занимался бы, если бы не нынешняя обстановка. Генерал Шерман, может, и ненавидел войну, но мне в моем возрасте она оказалась кстати. Конечно, как только она кончится, меня сразу выгонят на подножный корм.
Не теряя ни секунды, он вернулся к моему личному делу. Через некоторое время с ним было покончено. Потом он достал несколько карточек, раздвинул их, как игрок в покер, и поднял глаза на меня.
— А как бы ты отнесся к вступлению в регулярную армию Родезии? Получал бы ты там поменьше, чем наемник, однако у тебя был бы другой статус. Ты не обижайся, старина, но эти мэрки[5], которые приезжают сюда, такой скользкий народ! Нет, они, конечно, воюют с противником, убивают. Но мне было бы приятно, если бы ты выбрал карьеру в регулярной армии. Мы ценим таких людей, как ты, Рэйни. В Родезии заглядывают далеко вперед. Разделаемся с этой падалью, с террористами — у нас будут другие проблемы. Если ты запишешься в регулярную армию, мы сразу же даем тебе родезийское гражданство и выделяем пятьсот акров прекрасной земли. Ну, что скажешь?
Я, конечно, отказался. Я вырос на ферме под Бомонтом. Вообще-то, земля в Восточном Техасе считается плодородной, но наш участок был исключением: должно быть, матушка-природа крепко обиделась, когда создавала этот кусок земли. Может, мой прадед был скверным фермером. Бог его знает, хотя бедняга вкалывал здорово. Мне же, совершенно точно, не надо никаких ферм — ни в Техасе, ни в Родезии, ни в какой-нибудь Глоккаморре.
Майор Хелм вздохнул, и после этого его манера стала менее непринужденной. Он снова обратился к своим карточкам. В голосе его прозвучал вопрос, когда он снова заговорил со мной:
— Во Вьетнаме ты служил в подразделении, которое занималось «внутренним врагом». Я догадываюсь, что это такое, только вот аккуратный наш мистер Райен почему-то не заполнил эту часть.
— Я шесть месяцев служил в «группе Феникс», вот и все, — ответил я майору.
Название было ему, конечно, знакомо.
— Да, та самая «группа Феникс», — продолжал я. — Мы выискивали агентуру в высоких сферах. Понимаете, выявляли вьетнамских офицеров, чиновников, политиков, которые старались застраховаться на будущее и помогали Вьетконгу. И в большинстве своем они оказывались виновными.
Майор Хелм улыбнулся. Он мне определенно разонравился.
— Конечно, виновными, Рэйни. Раз ты убил человека, он не может не быть виновным, правда?
Я сказал «да», и оба мы неестественно засмеялись.
— Думаю, у меня есть работа по тебе, — решил майор, вынимая одну из карточек. — Тебя нельзя записывать в простые наемники, верно? Я думаю, ты будешь командиром одного из наших специальных подразделений по борьбе с терроризмом.
Я не подозревал, что один глаз, правый, у майора стеклянный — до тех пор, пока он не подмигнул мне. Обычно, когда человек подмигивает одним глазом, другой как бы помогает ему. Здесь было иначе, и я это сразу заметил.
— В любом случае, мы направим тебя на борьбу с террористами. Ты, возможно, будешь иметь дело с «внутренним врагом», пока…
— С белыми?
— С людьми. С мужчинами и женщинами, — добавил Хелм. — Убивать женщин — тебя это не очень расстроит, Рэйни?
— Не знаю, — сказал я, ответив ему со своей стороны очаровательно-отвратительной улыбочкой. — Думаю, если это будут «внутренние враги», то придется полюбить и это занятие. А сколько у вас «внутренних врагов»? Я думал, Родезия — это одна сплошная белая солидарность.
Хелм снова заулыбался:
— Ты так думаешь? Всегда, конечно, есть белые ренегаты, которые мечтают договориться с врагом в надежде спасти свои паршивые шкуры. Не в полном смысле шкуры, понимаешь ли, а сохранить все, что у них есть. Ну а потом есть белые либералы. Знаешь, это такие малые, которые хотят, чтобы все — черные и белые — были большими друзьями. Они вечно хотят компромисса с черными, и это делает их угрозой для безопасности государства. Южная Африка, наш хороший друг на юге, достаточно сильна и может поэтому терпеть своих либералов. Здесь, в Родезии, мы не можем позволить себе такой роскоши. Что ты испытываешь к либералам, Рэйни?
— Ничего, — ответил я. — Я не собираюсь быть комендантом лагеря уничтожения. Если вы, майор, выудили мне такую работу, то, может, лучше сразу сесть в обратный самолет?
Майор Хелм, этот хладнокровный сукин сын, даже не обиделся:
— И не думай об этом, старина! Мы направляем тебя на антитерроризм, согласен?
Я ответил, что пойдет.
— Там, в Нью-Йорке, мистер Райен оценил меня в тысячу шестьсот в месяц, так?
Майор, повернувшись ко мне на своем вращающемся стуле, ответил:
