Николай давно не бывал в отчем доме. Проблемы московской жизни затягивали в бесконечный водоворот, останавливали материальные трудности и неопределенность перспектив карьерного роста. Иными словами, радовать родителей было нечем, а значит, и ехать особенно не с чем. Другое дело – сегодня. После назначения заместителем начальника отдела Николай имел лучезарный завтрашний день и мог позволить себе выложить круглую сумму для поездки в Зауралье. Да и порадовать родителей успехами. «Не это ли высшее счастье?» – размышлял Коля, трясясь в автобусе по дороге к райцентру.
Районный центр Светлореченск уже давно не оправдывал свое имя. И причина не в том, что поблекли ощущения юности, когда все вокруг освещено просто радостью жизни.
Размышляя о палитре возрастных ощущений, Николай смотрел из окна автобуса на знакомый да боли пейзаж и, как ни странно, то узнавал, то не узнавал его очертания. Развалившиеся дома, разбитый
страшными морщинами времени асфальт, печальные лица стариков …Бедность проступала, как ржавчина, на светлом облике его малой родины.
На остановке «Село Раздольное» в автобус, тяжело дыша, взобралась старушка со странным ребенком. Голова мальчика была настолько огромной, что Николай отбросил все ностальгические мысли и принялся с удивлением наблюдать за своим земляком-инопланетянином.
Места для детей были заняты пенсионерами, не желающими даже смотреть по сторонам и отвлекаться от приятной автобусной дремоты.
– Садитесь, пожалуйста, – предложил Коля бабушке свое место.
Старушка с мальчиком продвинулись к Николаю совсем близко, и он смог разглядеть маленького головастика получше. Ребенку на вид было не более шести лет. Его голова, наспех замотанная белым бинтом, поражала невообразимой формой – эллипса с какими-то острыми углами; эта придавало облику мальчика особую трагичность.
– Сиди, ничего с ним не станет, постоит, – не слишком вежливо ответила Коле старушка, показав свои желтые редкие зубы.
– Как же так можно! Мальчик такой больной, – возмутился Николай.
– Я прибью eго сейчас же с его болезнями! В выходной надо картошку полоть, а я в больницу с ним, окаянным, еду. Тьфу, прости, господи! – взорвалась бабуся.
– Ну, это уж слишком, – воскликнул Николай. – Посмотрите на ребенка! Да я таких больных и не видел в жизни, а вы – картошку полоть!
– Болезнь, говоришь? Разве это болезнь? – раздраженно вскрикнула старушка.
– А что же это? Таких голов у нормальных людей не бывает! – вступила в разговор дородная женщина без возраста, сидевшая рядом с Николаем. Полнота окунула ее в состояние безвременья. Двадцать пять лет ей от роду или сорок – знала только она сама.
– Это точно, не бывает таких голов! Только у моего внука! – угрожающе злобно заговорила бабуля. – Я сейчас вам всем покажу его больную голову!
– Не надо, бабуля! – захныкал инопланетянин.
– Что вы, не надо трогать бинт, ему же больно! – взвизгнула толстушка.
– Сейчас я всем покажу, циркач, твою болезнь и твои увечья! Ну что, циркач, больно тебе? – бабушка неожиданно ловко развернула на глазах всех пассажиров бинты. Николай с удивлением наблюдал, как сквозь белые лоскуты бинта появлялись очертания чего-то синего – обыкновенной кастрюли!
– Да! Да! Это моя кастрюля! Как я буду щи варить, циркач, ты мне ответишь? – уже с мягкостью в голосе спросила старушка своего растерянного внучка. – Надел на голову кастрюлю, паршивец, говорит, что это цирковой номер. Действительно, цирковой номер – надеть-то надел, а снять-то даже с помощью фельдшера не смогли. Мы все руки ободрали, пытались кастрюлю стащить. Вот и еду в райбольницу с диагнозом «кастрюлезападание головы». Это наш фельдшер придумал. Спасибо, добрый человек. А так бы и жил с моей кастрюлей на голове, циркач!
Комичная гримаса мальчика вызвала смех пассажиров. Злость старухи размякла, она даже немножко игриво слегка щелкнула пальцами по кастрюле и произнесла с улыбкой:
– Циркач ты мой бедовый!
– Баб, больно! – заканючил циркач.
Николай вышел из автобуса на своей любимой остановке «Лесная». Медленно шагая по поселку, по родной улице, он встречал знакомые лица, но никто не здоровался с ним. Было видно, что люди враждебно воспринимали его столичный лоск. Только около подъезда родительского дома какая-то девочка дежурно вежливо поздоровалась.
Потом были домашние хлопоты. Запотевшая бутылка водки на столе, деревенские соленья, бесконечные рассказы о том, кто женился, кто развелся, кто умер, кто отравился, кто уехал, кто спился, навевали на Николая грусть, безысходную грусть, от которой хотелось бежать, бежать и бежать в счастливую юность, когда все было по-другому…
Утром голова не болела. «В Москве обязательно шумела бы, – подумал Николай, разминая зарядкой застывшее ото сна тело. – Вот что значит деревня».
