Он вернулся к креслу, взял книгу. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была иной. Не хрупким перемирием после бури, а пространством, наполненным пониманием и твердым намерением. В ней звучало его забота, память о маминой тарелке, наполненной солнцем и жизнью. Пахло полевыми цветами и лавандой – скромными, но стойкими вестниками того, что забота многолика. Порой – как громовая команда «Ты будешь ходить!», а порой – молчаливое и почти нежное прикосновение.
Я откинулась на подушки, положив здоровую руку на теплую голову Манки. Боль в сломанной руке тупо ныла. Путь к исцелению рисовался долгим и трудным. Но впервые за многие дни я почувствовала, что иду по нему не одна. Что меня ведет рука, способная быть и несгибаемой скалой, и бережным прикосновением к хрупкому фаянсу. И это знание – что я не одна – начинало поддерживать изнутри, в самой глубине моей души.
Атмосфера в доме последние пару дней была рабочей. Как после шторма, когда разгребают последствия – медленно, осторожно. Я пыталась работать одной рукой, тыкая клавиши левой, как курица клюет зерно. Каждый штрих в кадре давалась втрое дольше. Раздражение копилось, тупое и беспомощное.
Этьен появился в дверях комнаты, оперся плечом о косяк. Взгляд скользнул по моей скрюченной позе, по беспомощной правой руке, по экрану, где курсор мигал с обреченным постоянством.
– Это не работа. Это пытка.
Ни критики, ни жалости.
– Тебе нужно отдыхать. Как сказала Мари.
Я вздохнула, откинувшись.
«Отдых» в четырех стенах с мыслями после сеанса у Мари (его психотерапевта, к которой он возил меня дважды в неделю) был не отдыхом, а новой скорлупой. Мари – антипод «толстяка-зеваки»: внимательная, с тихим голосом и глазами, видящими насквозь. Полезно. И выматывающее.
– Этьен, отдыхать можно по-разному. Ты хочешь меня оградить от всего. А сидеть дома – не мой вариант. А что еще с этой дурацкой рукой?
Я махнула гипсом.
Он помолчал, глядя, как Манки у моих ног перевернулся на спину, подставляя живот. Потом произнес, глядя в окно за моей спиной:
– Воздух. Нужен воздух. Дойдем до Лидии. Не быстро. Море спокойное.
Лидия. Легенда Ле Баркареса возвышалась над пляжем Гранд Плаж: гигантский океанский лайнер, намеренно выброшенный на берег в 1967 году. Этот дерзкий акт подарил курорту его самый узнаваемый символ. Теперь металлический исполин, медленно сливающийся с пейзажем, был главной достопримечательностью, свидетелем прошлого и необычным украшением настоящего.
Сегодня шли медленно. Я осторожничала, придерживая руку. Этьен шел рядом, не помогая, но и не уходя вперед, подстраивая шаг. Море лежало свинцово-серым листом под низким небом. Ветер был свежий, соленый, выдувал дурные мысли. Манки носился впереди, обнюхивая водоросли.
Лидия предстала во всей потрепанной красе. Высокий борт, кое-где облупившаяся краска. Палуба открыта. Поднялись по трапу внутрь корабля, который стал музеем, рестораном и даже танцплощадкой.
Этьен бродил молча, пальцы скользили по штурвалу, по обшивке, словно считывая память корабля. Здесь, среди железа и навигационных приборов, он был в своей стихии. Я стояла у иллюминатора, глядя на серую воду гавани, чувствуя себя чужой.
Мой голос дрогнул от неловкости, но я так мечтала спросить об этом:
– Этьен… Почему ты так… реагируешь? На все это.
Я кивнула в сторону нашего дома – мои баночки, разговоры, терраса.
– На то, что я… ну, женщина. Со всеми этими девичьими штучками.
Улыбка не получилась.
Он замер у штурвала, не поворачиваясь. Спина напряглась. Тишина на корабле стала гулкой. Даже Манки затих. Затем Этьен медленно обернулся. Не подошел. Остался у штурвала, как у щита.
– Реагирую? Я… отгораживаюсь.
Сглотнул. Челюсть напряглась.
– Мать… после Люка…
Имя брата прозвучало слишком громко в тишине корабля.
– Она не просто ушла. Она… выжгла все. Связь. Сказала…
Он замолк, будто слова застревали.
– Что я… убийца.
Он произнес его с ледяной четкостью, как приговор.
– Доверие…
Он резко отвернулся к иллюминатору, сильно сжав руку на штурвале
–…к женщинам…
Долгая пауза. Лишь ветер шумел вокруг корабля. Я не перебивала, смотрела на его опущенные плечи и внимательно слушала.
– Сгорело доверие. Дотла.
Бросил взгляд на меня – быстрый, острый.
– Как верфи потом. Семейные.
Он наконец поднял взгляд. В темных глазах не было боли, только глубокая, вековая усталость и… недоумение.
– Легче не пускать. Никого. В пространство. В мысли. В… вот это все. Мотнул головой – все «девичье», хрупкое, что я принесла.
Помолчал. Взгляд скользнул по моему лицу, гипсу, и недоумение усилилось.
– А ты… Ты пришла. Со своими разговорами. Вопросами. С этой… навязчивой заботой.
В голосе – не раздражение, а… удивление.
– Баночки в душе. Этот… кружевной лоскут на сушилке.
Отвернулся, будто ему неловко.
– Ты не спрашивала. Ты… внедрилась. Как мидия в скальную трещину. Он сделал резкое движение рукой – не ломая, а как бы указывая на трещину.
– И скорлупа… которую я… годами…
Жест стал резче, рубящим. Этьен сделал глубокий вздох.
–…треснула. Без предупреждения.