– Я сказала ей… что в следующем году. Когда сезон. Когда заживет все… Попробую. Войти в море. По щиколотку. А может… глубже. Если ты… будешь рядом. Как тогда. С дыханием.
Этьен замер. Нож завис над раковиной. Он медленно поднял взгляд. Ни удивления, ни скепсиса. Смотрел на меня долго. Потом кивнул. Один раз. Четко.
– Хорошо. Буду.
Вскрыл устрицу, поставил перед мной.
– Дышать научишься – войдешь.
Не гарантия победы. Гарантия присутствия. Стены, щита, руки, которая не даст утонуть.
Этьен допил вино, поставил бокал. Взгляд ушел на море, где солнечные зайцы плясали по воде.
– Ты искала место. Для жизни. Шесть месяцев аренды…И я не спросил – перенес твои вещи в свою спальню.
Замер. Пальцы забарабанили по грубому дереву. Он избегал моего взгляда.
– Ты пока не веришь мне. Думаешь, я могу… остаться только на одну ночь? Как и всегда?
Слова врезались. Воздух вырвался из легких. Сердце сжалось в ледяной комок. Он вытащил наружу мой новый темный страх. Не просто быть брошенной. Страх, что его «всегда» – железный закон, который не согнется даже для нее. Что ее доверие разобьется об его непроницаемые стены.
– Этьен… Я… Мне страшно.
Я подняла на него глаза. Беззащитность в них была оголенным нервом.
– Это не только про доверие к тебе. Это про… ужас, что я не выдержу. Не выдержу твоей тьмы, твоих уходов. Что наше прошлое – мое, твое, это проклятое море – снова нахлынет и смоет все.
Глубокий вдох. Вино внезапно показалось горьким.
– Мари неделю назад… посоветовала кое-что. Разобраться в чувствах. Не только к месту… к будущему. К… тебе.
Этьен насторожился. Взгляд стал острым и напряженным.
– Она сказала: «Рисуй. То, что пугает. То, что притягивает. Рисуй его».
Я заставила себя не отводить глаз.
– Она сказала, образы… они честнее слов. Что это может помочь… мне. И, возможно…даже тебе увидеть что-то.
Голос дрогнул.
– Я не прошу… позировать. Просто… можешь посидеть? На террасе вечером? Читать? Ремонтировать твои штуки? Как ты делаешь всегда. Пока я… попробую.
Он смотрел. Молчал. Он видел все: страх, отчаянную попытку найти спасение в красках и линиях, смелость этой просьбы, мою уязвимость – в гипсе, в дрожащем голосе, в этом шаге в неизвестность.
Его взгляд скользнул по моей руке, сжимающей бокал, по губам, слегка подрагивающим, задержался на глазах цвета осенней листвы.
– Аннет, мои штуки…да, ремонтировать всегда есть что.
Он взял из моей руки бокал и допил остатки вина. Поставил с глухим стуком.
– Давай на террасе. Когда снимут гипс.
Он встал.
– Пойдем. Пусть Жозе увидит, его «спесиаль» не пропали даром.
Он не сказал «да». Не улыбнулся. Но его «как обычно» было больше, чем согласие. Это был ритуал, в который он впускал нечто новое, хрупкое. Этьен принял мое оружие против страхов. Принял просьбу, спрятав ее в рутину, как драгоценность в футляр. Он протянул руку – знак, что наше «обычное» на террасе станет тихой революцией. Искра доверия, пробившаяся сквозь общую броню, зажглась под солнцем Ле-Ката.
Вечерний воздух на террасе был пропитан соленым дыханием моря. Внизу, за перилами, оно бушевало – темная, неумолимая стихия, грохот прибоя был постоянным, навязчивым фоном. Но здесь, под мягким светом лампы, мы с Этьеном существовали в островке света и странного, зыбкого спокойствия. Манки дремал в углу, его рыжий с подпалинами бок мерно поднимался и опускался под аккомпанемент тихого дыхания собаки. Между нами стоял мольберт, а в моих руках лежал уголь, холодный и шершавый на ощупь.
Этьен сидел напротив, в своей привычной позе – откинувшись на спинку плетеного кресла, длинные ноги вытянуты. Его лицо было в тени, лишь подбородок и жесткая линия губ подсвечены лампой. Он наблюдал за мной, его взгляд был тяжелым, изучающим. Я чувствовала его на своей коже, как физическое прикосновение.
– Готов? – спросила и мой голос прозвучал чуть выше обычного. Я сглотнула, пытаясь вернуть ему твердость.
Он кивнул, не меняя позы.
– Как скажешь, академик. Только учти, мышцы полезные – не для красоты, а для дела.
– Это я и хочу поймать, – ответила, целясь углем в бумагу, но видя только его силуэт в полумраке.
– Реальность. Твою силу.
Я сделала паузу, сердце пыталось выскочить из груди. Скажи. Просто скажи ему.
– Этьен…
Все-таки голос дрогнул. Я сжала уголь крепче, ощущая его зернистость под пальцами.
– Мне нужно рисовать тебя… без рубашки.
И тишина в ответ…Даже море на мгновение замерло в ожидании. Этьен не шевелился. Потом медленно, очень медленно наклонился вперед, выйдя из тени. Свет лампы упал на его лицо, высветив жесткую усмешку, но не добравшись до глаз, скрытых под нависшими бровями.
– А-а, – протянул он, и в его голосе снова зазвучали нотки той самой, опасной мужской иронии.
– Вот оно что. Не просто академический интерес? – Он откинулся обратно, сложив руки на животе.
– Аннет, а ты смелее, чем кажешься.
Жар прилил к моим щекам, разлился по шее, спустился ниже, к груди. Я чувствовала его всем телом.
– Я… мне нужна форма. Под тканью… она другая. Свет ложится иначе.
Это была полуправда. Да, свет. Но больше мне нужен был он. Весь. Без щита из одежды.