Я замерла, не дыша. Не страх за себя – ледяной ужас за него. Тень его матери, проклявшей сына, казалось, встала, между нами, на палубе. Его слова – не любовь. А факт моего вторжения. Разрушение фортификационных сооружений. И в этой сдержанности Этьена – больше чувств, чем в любой мелодраме.
– Этьен, и что… что ты чувствуешь? Когда скорлупа трескается?
Он резко повернулся. На непроницаемом лице – растерянность, почти испуг. Он не может говорить о чувствах, слишком тяжело.
– Чувствую? Я как голый. Как кожу содрали. Глупо.
Отвернулся к иллюминатору, шаркая ногой по полу.
– Но… да. Ты же под кожу забралась. Такого…
Выдохнул, будто выталкивая признание.
–…не было. Раньше… женщины. Были. Миг. Сегодня есть. Завтра – ветром унесло. Ни следа. Ни мыслей, где она, цела ли.
Быстрый взгляд на гипс.
– Ни этой возни с врачами, цветами.
Его признание было грубоватым, без романтической шелухи. Не о любви. О сломанном порядке. Дискомфорте. Пугающей ответственности. В этой мужской манере – через отрицание чувств, быт, биологию – была искренность и сила. Он не умел иначе. Факт: я здесь, под его кожей.
Тишина сгустилась, наполненная его неловкой правдой, моим потрясением и гулом корабля. Он стоял у иллюминатора, резкий профиль на сером небе, но напряжение в плечах чуть спало, словно сбросил груз.
– Ладно, Аннет, пойдем. Скоро к Мари. И пора пить кофе на нашей террасе
Шаг к трапу. Оглянулся, взгляд – на гипс.
– Может… пока не до работы, посмотрим тот каталог с мебелью… Начнем ремонт в нашем доме? После кофе и Мари. Если рука не болит.
Каталог. Наш дом. Несколько слов. После его леденящего «убийца» и «выжгла дотла», после признания – они прозвучало как тихий взрыв. Ни предложение руки и сердца, ни я тебя люблю. А словно паром в его мир, ведущий через пропасть его страха перед «девичьим» миром, который теперь впустил мидию, нашедшую трещину в скале. Шаг, сделанный по-мужски, без слов. И он значил все.
Я кивнула, следуя за ним вниз по шаткому трапу, к серому берегу, дому, террасе, которая, возможно, скоро перестанет быть складом. Манки радостно залаял внизу. Море лежало тихим покрывалом, а внутри теплилось что-то новое, хрупкое и упрямое, как первый росток, пробившийся к солнцу сквозь камень невысказанных слов и немых упреков.
Лёкат прятался южнее привычных маршрутов, за холмами между разливом и морем. Не деревня – портал. Здесь лазурь Средиземного моря сливалась с зеркалом соленого озера, а воздух густел от йода, тимьяна и обещаний. Закаты тут творили легенды. Но сегодняшний рай звался иначе: устричная деревня у пляжа Муре.
Мы приехали рано. Солнце лишь начинало припекать камни, а рыбаки распахивали свои домики-прилавки, яркие, как конфетные фантики. Воздух вибрировал: крики чаек, скрип лебедок, запах – только что выловленное море. Я шла рядом с Этьеном, осторожно придерживая загипсованную руку, глаза широко распахнуты, впитывая эту пеструю, шумящую жизнь.
– Вот здесь.
Этьен остановился у неприметного, но безупречно чистого прилавка. Пожилой рыбак с лицом, которое вытесал сам морской ветер, с глазами синего прибоя, раскладывал устриц
– Жозе. Дюжина «спесиаль». И белое. То самое.
– Этьен! – Жозе улыбнулся.
– Для тебя – всегда лучшее. И для мадемуазель?
Он подмигнул Анне.
– Мадам, – поправил Этьен тихо, но твердо, принимая деревянную дощечку с дюжиной плотных, замкнутых миров и двух бокалов.
– Аннет, иди сюда.
Он нашел стол под тентом, в тени. Ловким движением – щелк! – Этьен ловко вскрыл первую раковину, брызнул лимоном, пододвинул мне.
– Ешь. Сейчас. Пока живая. Лимон – только каплю. Не забивай море.
Он поставил перед ней еще одну раковину.
– Вино потом. Сначала – чистый вкус.
Я послушалась, втянула студенистую прохладу. Взрыв. Не просто во рту – по всему телу пробежали мурашки. Холодная, чистая, насыщенная минералами сладость, с легкой ноткой огурца (или воспоминания о любимой корюшке проявились здесь) и… да, самого моря, солнца, ветра. Я зажмурилась, невольно издав тихий стон. Почувствовала солёный ветер Ле Баркареса внутри себя.
– C’est incroyable! – вырвалось. – Будто глотнула океан!
Этьен хмыкнул, уголок его рта дрогнул. Он вскрыл третью, пододвинул дощечку ближе к моей здоровой руке.
– Сезон – с «р» в месяце. Сентябрь, октябрь… апрель. Летом – не то. Вялые.
Он отпил вина – бледно-соломенного, с зеленцой.
– Пробуй. Сухое. Должно оттенять, как лимон, но… глубже.
Подвинул мой бокал.
– Muscadet sur Lie. Идеально.
Я сделала глоток. Хрустящая кислинка, цитрус, намек на свежий хлеб. Освежило, подчеркнуло устрицы. Ощущение было почти… исцеляющим.
Я улыбнулась Этьену.
– Ты – ходячая энциклопедия моря. Спасибо.
Кивнула на гипс.
– И за… все, что ты делаешь для меня.
Он махнул рукой, но плечи чуть опустились. Они ели молча, растворяясь в солнце, шуме прибоя, вкусе. Потом я первая заговорила, не отрывая взгляда от бокала.
– У Мари… было… как сдирать старую повязку. Тот больничный флешбек. Но… помогает. Как чистка раны.
Глоток вина.
– Она сказала, я крепче, чем кажусь. Что есть прогресс.
Повернулась к Этьену, ища его глаза, словно опору.