Дважды вдова (с первым мужем – в 1935-м Либенштейн бежал из Германии в Палестину, где стал Эрнстом-Меиром Ливни, отцом её сыновей Йонатана и Микаэля, она развелась, второй муж, Харри Шехтер был советником президента США Эйзенхауэра) Сара Шехтер жила на улице Пальмах, в элитном районе Иерусалима. Квартира была замечательная: спальня хозяйки и комната для гостя, столовая с «окном» в кухню и, главное, гостиная с выходом на балкон, где вечерами, когда спадала жара, я, приезжая в гости, мог курить, пригубливая терпкое вино, которым потчевала радушная хозяйка, и беседовать с отцом о всякой всячине. А в цокольном этаже располагались разные магазинчики и кулинария, достаточно было по телефону сделать заказ и через пять-десять минут спустившись, получить с пылу жару и всё вкусно. У любительницы оперы было много грампластинок и видеокассет, в квартире собирались на «музыкальные вечера» друзья, такие же, как она, меломаны. Кстати, старший Ливни, почитатель Вагнера, сбежал из Берлина с двумя чемоданами, один – с записями его опер, а Йонатан, от отца унаследовав любовь к музыке немецкого композитора, недавно основал в Израиле Общество любителей его музыки.
Между прочим, юная Сара Хромченко (или Khrom?) была девушкой незаурядной: оказавшись в Палестине, стала сотрудницей организации, ныне известной как Институт разведки и специальных заданий… «Моссад»! К приезду кузена она, всё ещё не по годам энергичная, не утратившая прежних связей (как и Йонатан, участник войны Судного дня, полковник, в годы службы в армии военный прокурор) заранее договорилась о встрече с ректором Академии, приветствуя гостя, ректор спросил, знает ли московский профессор иврит или английский. Нет, даже идиш подзабыл. Как же вы будете объяснять студентам, что от них хотите? А просто: всё, что надо, я покажу голосом – и… запел[44], после чего с ним тут же был подписан контракт.
В свой первый приезд он сказал корреспонденту газеты «Jerusalem Post», что в хедере выучил и запомнил четыре на иврите слова: «Ани роце лильмод иврит» – «Я желаю учить иврит». Увы, освоить его он, как ни пытался, приходя в ульпан, не смог – память была уже не та. Но поначалу учеников у «безъязыкого» российского маэстро, а в его класс записывались всё же только русскоговорящие юноши и девушки, хватало – помимо студентов академии Рубина, с которыми он пять дней в неделю ездил на автобусе заниматься в университетский городок, в квартиру на улице Пальмах приезжали из Тель-Авива готовящиеся в канторы. Один из них даже сказал, что перед тем в Германии напрашивался в ученики к тамошнему профессору, но тот посоветовал возвращаться в Израиль к известному педагогу Хромченко; было ли такое сказано на самом деле, не знаю, может, певший во время синагогальных молитв религиозные гимны польстить хотел. А необходимое для занятий с хазанами пианино отцу подарила… правнучатая племянница Анна Грандель, «кстати», выпускница дирижёрско-хорового отделения Гнесинки (эмигрировавшей в Израиль за несколько лет до дяди оставшаяся в Москве родня переслала оба её инструмента).
В Москве Анна не хотела «навязываться к знатному родственнику», пребывать на задворках в его обширном кругу друзей и почитателей. А в Иерусалиме у него родных кроме Сары – с её сыновьями мог общаться только с её как переводчика помощью – не было, и славы такой, как в России, не было, а потому она стала часто навещать дядю к их взаимной радости.
