После войны в Москву приехал его приятель, дозвонился до нас и сказал взявшей трубку маме, что привёз письмо от дяди, а мама – надо ли напоминать, какой была вторая половина 1940-х – ответила, что муж… на гастролях и в ближайшие дни не вернётся.
Теперь же все попытки через бывавших в Европе знакомых что-либо о нём и его семье узнать – где живёт, под какой фамилией? – ничего не давали[43], оставалось одно – надеяться на случай.
Он, как говорится, не заставил – на самом деле очень даже заставил – себя ждать.
В один из вечеров осени 1988-го позвонила незнакомка, спросила, живёт ли здесь солист Большого театра Соломон Хромченко, а когда он взял трубку, пригласила к себе, посулив очень приятное свидание. Как ни странно, несмотря на поздний час он, что ему было несвойственно, тут же собрался. Открыв дверь, хозяйка квартиры проводила его в пустую комнату, предупредила: сейчас к вам придут, и удалилась, а вместо неё ворвалась очень похожая на любимого дядю его старшая дочь Роза: объятия, поцелуи, слёзы…
От неё мы узнали, что в 1947-м лондонец переехал с семьёй в Палестину, участвовал в создании энергосистемы возрождаемого Израиля, давно, как и его жена, умер, что Роза и брат Вивиен с семьями живут в Торонто, а младшая, Сара с двумя сыновьями в Иерусалиме. Они тоже давно хотели узнать, что сталось с их советским кузеном, и когда в Москву собралась группа канадских правозащитников (хозяйка квартиры была «отказницей», ждала визу в Израиль), Роза к ним присоединилась, имея один, но чёткий ориентир: солист Большого театра, если жив, ей помогут его найти.
Получив в подарок пластинки с его записями, Роза пригласила кузена с женой в Канаду, но маме, несмотря на обещания всемерно облегчить поездку, такой визит был уже не по силам. Затем пришло письмо от Сары: наслаждаюсь полученной из Торонто аудиокассетой (переписала Роза с пластинок), хочу принять вас в Иерусалиме. Благодарность, и тот же ответ.
…
У постели мамы, она уже не вставала, Саша, я и папа выпили по рюмке коньяка, отметив его очередной день рождения и 60-летие их совместной жизни (золотые кольца он купил ей и себе на 50-летие свадьбы). Через четыре дня мамы не стало. После её ухода отец погас. Бурно, как прежде, не радовался, заливисто, от души, не смеялся, со студентами занимался без былой увлечённости (именно тогда мне удалось усадить его за стол писать воспоминания), и друзей почти не осталось. Но Сара, решившая несмотря ни на что затащить кузена в Израиль, по туристской визе прилетела в Москву, уговаривала, убеждала, сулила. И спустя год он, вдруг распрямившись, хотя всё равно прежним я его уже никогда не видел, решил воспользоваться её приглашением.
То ли прямого рейса из Москвы ещё не было, то ли по иной причине, не помню, но в самолёт он сел в Риге, до латвийской столицы и тамошнего аэропорта попросив его сопровождать, что мне было только в радость.
По дороге из аэропорта «Бен Гурион» остановились у небольшого города, «Неужели это Иерусалим»? – разочарованно спросил Соломон. Нет, улыбнулась Сара, это Мевасерет-Цион, в переводе с иврита «провозвестник Сиона» – отсюда впервые виден Вечный Город. Достав из машины бутылку вина, бокалы и хлеб, она произнесла первые слова «Шегехеяну» (эту молитвенную формулу проговаривают по разным радостным поводам, включая праздники, например один из основных иудейских – Суккот): «Благослови Ты, Господи, Б-же наш, который дал нам жить, существовать и достичь этого времени»… Всплакнув, отец повторил фразу благословения, они выпили, преломили хлеб и поехали домой…
Об этом я узнал много позже из пересказа его интервью корреспонденту газеты «Jerusalem Post» (август 1990-го) в русскоязычной «Наша страна» («Песни Соломона»). Из той же заметки я вычитал, что в Израиль он отправился по настоянию старшего сына (не припоминаю). А также что он планировал через неделю-другую улететь в Канаду, но покорённый обволакивающей его с первых дней теплотой принимавших, решил отложить встречу с канадской роднёй на другой раз.
Он провёл на Земле Обетованной два месяца. Сара как заправский экскурсовод знакомила его со страной, его радушно принимали её сыновья и друзья, он нашёл ранее переселившихся в Израиль родственников, знакомых и даже коллег по театру. Перед прощанием признался, что хотел бы приехать ещё раз. Тогда-то у также не желавшей расставаться кузины возникла грандиозная идея: почему бы профессору Российской Академии музыки имени Гнесиных не преподавать вокал в иерусалимской Академии музыки, театра и кино имени Рубина?!
