То есть, наши звания принципиально несопоставимы с зарубежными наградами, кои не сулили социальных привилегий и не влияли на гонорары; кстати, в анонсах выступлений их обладателей звучали только имена – и этого было достаточно.
Эта советская практика, как и партийно-гэбистский[51] надсмотр над сферой искусства, была гениальной находкой большевиков, внедрением в социум культуры принципа «разделяй и властвуй». С получением заслуженного артисту полагалась более высокая зарплата и концертная ставка, что, как морковка под носом запряжённой в телегу лошади, побуждало стремиться на более высокие уровни с соответствующими преференциями (венец всему – Новодевичье кладбище…), а средства восхождения каждый выбирал в согласии с морально-этическими принципами, какие у него были.
Интереснейшие воспоминания о нравах в Большом театре оставил народный артист СССР, дважды лауреат Сталинской премии Кирилл Кондрашин, принят в театре он был в 1943-м, покинул его в 1956-м[52], но с детства, поскольку мама работала в оркестре ГАБТа, был наслышан не только о его творческой атмосфере, но и коммунальных нравах.
После того, как Большой театр осыпали орденами – «примерно в 1939 году, если я не ошибаюсь, сразу вывалилась куча званий народных артистов. Их получили все почти без исключения ведущие артисты, это привело к необоснованному гонору, к тому, что все (они) стали видеть себя на большей высоте, чем музыка, и считать, что они приносят счастье публике самим только участием в спектакле. (Далее о том, что происходило после возвращения из эвакуации): вскрылись интересные вещи, парадоксы, а проще – разврат пряника сработал. Моментально из репертуара выпали все спектакли, удостоенные Сталинских премий. Потому что после того, как спектакль получил премию, уже никакого расчёта в нём петь не было – не будет никаких наград.
И вот получилось парадоксальное положение. Чем выше по положению актёр, чем большее имеет звание, тем меньше он выступает. Официальная норма для народных артистов СССР – семь спектаклей в месяц. Потом они сами установили себе норму в три спектакля и не выполняли её. Я помню год, когда Рейзен вообще спел только три спектакля, Козловский – только пять спектаклей. Причем Козловский пел Синодала или Индийского гостя, и это считалось спектаклем. А Рейзен, скажем, пел Гремина… (тогда же) Началась борьба за премьеры»[53].
Только не повторяйте, как в советском анекдоте: нехай клевещут. Потому что приведенные выше эпизоды (можно вспомнить и такой: один гость Садко дал под дых другому, не желавшему пока длятся аплодисменты уступить ему место), я дополню фрагментом доклада секретаря парторганизации Большого театра, доводящего до сведения членов партии Постановление ЦК КПСС о журналах «Звезда» и «Ленинград» («Советский артист», ноябрь, 1946 г.):
«Именно сейчас, когда ЦК партии предъявляет к нам, работникам искусства, требование встать в первую шеренгу бойцов идеологического фронта, артисты, носящие звание Народных, лауреаты должны стоять в первом ряду этого фронта. (Однако) партийная организация нашего театра не сумела в этой работе по воспитанию советского партийного отношения к делу повысить в каждом работнике чувство ответственности».
Желаете примеры? Их есть у меня…
В день 28-й годовщины Красной Армии (1946 г.) в театр пришли её «лучшие представители, преподаватели Академии имени Фрунзе» (так в докладе – М. Х.), им на сцене торжественно вручали ордена Ленина, после награждения «давали» оперу, гости просили, чтобы пел Козловский, однако…
«Если бы он отказался заранее, в этом было бы полбеды. Но получилось так, что за 10 минут до начала спектакля пришлось вызывать Хромченко[54]. Накануне Хромченко выступил на концерте, посвящённом Красной Армии, вернулся в 4 часа утра, а в 12 ему пришлось петь Ленского в „Онегине“. Этот факт циничного отношения И. С. Козловского к нам, работникам театра и представителям Красной Армии, не был обсуждён у нас в коллективе, а он многому бы научил».
