Если оставить за скобками семью и общественную суету, его повседневностью были занятия с концертмейстером и режиссёром, спевки с партнёрами по спектаклю, разучивание нового концертного репертуара, спектакли и концерты, записи на радио, гастроли. Знакомые – в основном члены его же «профсоюза», как правило, не менее благополучные, а если к нему на гастролях подходили «рядовые труженики», притом что до выхода не пенсию он выступал только в республиканских столицах и областных городах, то от них он слышал лишь отзывы о своём пении. Если же кто и мог хоть что-то шепнуть, то предпочитал молчанку: «учёный сверстник Галилея был Галилея не глупее, он знал, что вертится земля, но у него была семья»…
Аспирант консерватории, пересылая семье не съеденный им за обедом хлеб, о голоде – не о Голодоморе как спланированной акции – знал. Но если б его с намёком спросили, кто и с какой целью до такого довёл страну, до революции снабжавшую хлебом Европу, мог бы ответить: это следствие гражданской войны и неурожая 1921-го года, когда руку помощи нам протянул лишь Фритьоф Нансен[72], а Лига Наций устранилась.
В 1937-м были расстреляны дипломат Яков Давтян и видный партийный деятель Лев Карахан, мужья Марии Максаковой и Марины Семеновой[73]. Если это знал отец (широко не оповещали), то мог бы сказать: в Советском Союзе не только сын за отца, но и жена за мужа не отвечает, иначе как бы певица и балерина стали орденоносцами, народными артистами республики и лауреатами премии имени Сталина – при его-то жизни!
Через два года органы «разоблачили» террористическую группу оркестрантов Большого, в чьи планы входило… взорвать театр и убить Сталина. Бред, конечно, но ведь наверху разобрались, и освобождённые музыканты работали в оркестре до выхода не пенсию (из воспоминаний выдающегося трубача Тимофея Докшицера, Интернет). А что это был поставленный Главным Режиссёром спектакль: показать миру, что советская власть не только уничтожает врагов, но и исправляет допущенные «ошибки» – сменивший Ежова такой же палач Берия часть при предшественнике осуждённых и отправленных в лагеря выпустил, – так о том знали лишь «рабочие сцены».
При этом даже в последние годы сталинского правления не только старшее поколение, но и мои сверстники, то есть в возрасте за двадцать годков и старше, понимая, что творится нечто несусветное, никакими идеями не объяснимое, продолжали надеяться, что он в неведении, что его обманывает ближайшее окружение.
Но на какие действия, если б прозрел, мог отважиться певец Соломон Хромченко? Мой ответ: для него семья и ниспосланный дар были высшей ценностью, поэтому он, к тому же, повторю, человек не героический, публично протестовать никогда не стал бы, разве что если б потерял семью. У него в те страшные годы была другая, если угодно, миссия – нравственная, социальная, какая угодно, и в том, как он её исполнил, к нему претензий быть не может.
Но ведь так может сказать любой добросовестный профессионал, строитель: моя миссия – строить, врач: моя – лечить, пекарь: моя – хлебом кормить, а что происходит за пределами моей сферы ответственности, не моя забота… нравственна ли такая позиция даже в тоталитарном социуме?
Один из вариантов ответа – в ранее уже цитированном письме мне Виктора Литвинова: «Мне кажется, что мудрость жизни заключается в том, чтобы принимать мир таким, какой он есть, но при этом сохранять лицо и делать, что можешь, в пространстве своего влияния».
Когда был опубликован роман Бруно Ясенского[74] «Заговор равнодушных», в моём кругу бурно обсуждали не столько его содержание, сколько эпиграф: «Не надо бояться врагов, в худшем случае они могут только убить. Не надо бояться друзей, в худшем случае они могут только предать. Бойтесь равнодушных, ибо это с их молчаливого согласия совершаются все предательства и убийства на планете» – примеряли к нашему прошлому и настоящему. А сегодня я пытаюсь понять, как убеждение писателя в действительно попустительском безразличии миллионов уживалось с его деятельностью и творчеством? Он-то равнодушным не был – отстаивал коммунистические идеи, и даже начиная прозревать, что в Советском Союзе происходит, продолжал режим восхвалять – пока им же не был убит.
У отца врагов – в пределах его ойкумены – не было. Друзей не боялся, и ни они его, ни он их не предал (очередное везение: никого в застенках не пытали). И кем точно не был, так это равнодушным, даже в смысле Ясенского. А почему те, кто знали или начинали догадываться о том, что в стране происходит, молчали, как и отец, я своё объяснение, нравится оно или нет, предъявил.
Тогда «ягнята молчали» отнюдь не только в сталинском (хрущевском, брежневском) Советском Союзе – в муссолиниевской Италии, в гитлеровской Германии. Как писала о себе и своих единомышленниках Ханна Арендт[75], вспоминая события в Германии в начале 1930-х и после её разгрома, «нас деморализовало не поведение врагов, а поведение друзей» («подсказка» Леонида Никитинского, «Новая газета», 03.09.2015).
