Ладно, это год всего лишь 1926-й, хотя уже «наличествуют» Соловки и не только, но спустя пять лет в стране принимали убеждённого социалиста (тред-юниониста) Бернарда Шоу, на обратном, в Англию, пути написавшего:
«Я уезжаю из государства надежды и возвращаюсь в наши западные страны – страны отчаяния… Для меня, старого человека, составляет глубокое утешение, сходя в могилу, знать, что мировая цивилизация будет спасена… Здесь, в России, я убедился, что новая коммунистическая система способна вывести человечество из современного кризиса и спасти его от полной анархии и гибели».
Согласился заблуждаться и Лион Фейхтвангер:
«Сталин – огонь долго пылающий и согревающий… (и о судебных процессов 1930-х:) я с удовлетворением констатирую, что вина подсудимых полностью доказана».
Когда над Европой навис нацизм, Советы поддержал Андре Жид. Но в Париже на антифашистском конгрессе в защиту культуры встретив Бориса Пастернака[71] кое-чего от него услышал. Вновь побывав в стране, но уже с открытыми глазами-ушами, пришёл в ужас от «нового советского человека», о нём и об отсутствии свободной мысли, цензуре, жёстком контроле общественной жизни написал в книге «Возвращение из СССР».
Реакция власти была ожидаема: книги прежде носимого на руках писателя тут же изъяли из библиотек, но западные коллеги, по-прежнему поддерживая тов. Сталина, «Возвращение…» осудили. Даже когда друга и переводчика пьес Бертольта Брехта расстреляли, он, задумавшись о тех, кого постигла та же участь, написал стих «Непогрешим ли народ?», завершая каждую строфу вопросом «А что, если он невиновен?» и продолжая верить, что приговоры в СССР выносят «суды народа».
Между прочим, кумиры литературной Европы делились своими впечатлениями, пониманием и оценками после возвращения домой, когда им уже ничто не угрожало – как советским коллегам, жившим под нависшей над ними дланью.
И «даже в 60-е годы, то есть после разоблачение „культа личности“, член компартии и знаменитый писатель Луи Арагон выпустил свой монументальный труд „История СССР“, пользуясь документацией сталинского периода… Ж. П. Сартр, в своей книге о Жене, пишет о Н. И. Бухарине как об изменнике и враге народа, солидаризируясь опять же со Сталиным» («Курсив мой», Нина Берберова).
…
И ещё один вопрос не давал мне покоя в последнее время: можно ли было во времена, когда миллионы погружены в ужас социалистического рая, быть счастливым?
Весной 1945-го мама соседствовала в палате роддома с женой Лисициана (мужья познакомились и подружились во время войны): «И вот, – вспоминал отец, – настало то счастливое время, когда Павел Герасимович ждал появления третьего ребёнка, а я второго, судьба так распорядилась, но симпатичная Марочка родила двойню именно 9-го мая, а Саша „запоздал“ на три дня»… не то отмечал бы свой день рождения заодно с Праздником Победы.
Отмечая 70-летие Победы, журналисты рассказали и о нескольких супружеских парах, нашедших друг друга на фронтах войны. Сын одной сказал автору заметки: когда спрашивал пережившую отца маму, какой период своей жизни она считает самым счастливым, она отвечала, что это были именно военные годы: «Пусть могли убить, но мы были молоды, здоровы и любили друг друга»! И внук другой: «Для моей бабушки война – это самые счастливые и самые страшные годы в жизни».
«Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя»…
Для отца счастливыми были годы предвоенные и после войны, до 1948-го: понимал ли он тогда хоть что-либо из того, что происходило вне его круга? Мог ли он тогда ничего не видеть, не слышать, ни о чём не догадываться?
