– Я всё ждала, когда же вы наконец спросите об этом, – хмыкнула Златовласка. – В общем-то, по сути, мы вас не лечим. Мы всего лишь создаём
– Хм, странно. Получается, о том, что я чуть не убил жену и ещё кого-то, рассказать было можно, а о том, как меня зовут, нет? Что-то у вас не срастается, сударыня…
– Не всё так просто, сударь. Зря вы подозреваете меня во лжи, – улыбнулась она.
– Возможно… Ну и скольких вы вылечили? То есть, прошу прощения, какой процент больных самоизлечился?
– Процентами, сударь, занимаются статистики, которым больше делать нечего, как копаться в цифрах и всегда раскапывать то, что им необходимо. Мы считаем себя выше такой ерунды. Статистика уравнивает, усредняет людей, делает их марионетками в своих руках, а руки её – это ледяные руки смерти: они умерщвляют всё, к чему прикасаются. Мы же относимся к своим пациентам с любовью, мы их уважаем и ценим.
Златовласка так мило рассердилась, что мне даже стало весело.
– Что ж, это радует. Но сколько всё-таки людей вылечилось? Я имею в виду: вылечилось окончательно.
– У нас выздоравливают все – рано или поздно. Ответ на ваш вопрос: подавляющее большинство. Есть, конечно, случаи тяжёлые, требующие немало времени, но, уверяю вас, мы справимся и с ними. Я уже говорила вам, что мы не лечим безнадёжно больных.
– Да, я помню. Но откуда вам знать, что я, например, не безнадёжно больной? Вы же сами сказали, что толком ничего не знаете о нашей болезни.
Она покачала головой и бросила взгляд на золотые наручные часики.
– Вы собираетесь ужинать? Если да, то сейчас самое время отправиться в столовую.
– Вы меня прогоняете? – улыбнулся я.
– Вовсе нет, я просто спросила. Вы обедали?
– Да, благодарю за беспокойство. Кстати, где вы нашли такую повариху?
– У нас их две, а главный повар – мужчина. Вы о какой говорите?
– О Золушке, – хмыкнул я. – То есть… в общем, я говорю о немного упитанной. Правда, вторую я не видел, может, и она… кхм… немного упитана.
– Вы назвали её Золушкой?
Златовласка засмеялась, но смеялась она, пожалуй, не над Коровой, а надо мной. Это был искренний, беззлобный смех женщины, уверенной в своей неотразимости. Наблюдая за ней в эти мгновения, я снова пришёл к выводу, что она откровенна со мной. По крайней мере, мне стало ясно, что её не мучают угрызения совести. Значит, вряд ли она желает мне зла.
– Ну, мне пришлось как-то её назвать, иначе она отказывалась нас кормить. Вообще у неё скверный характер, вы заметили?
– Что есть, то есть. Но на самом деле она очень добрая. Просто не обращайте внимания на её слова.
– Хорошо. А что вы скажете о пациенте, которого зовут Шапокляк?
– А что с ним?
– Он, так сказать, провоцирует других пациентов. Не успел я прийти в себя, как он тут же заявился ко мне в комнату и начал оскорблять меня и Сократа. Он даже вцепился в бороду старику и вырвал из неё клок. Это нормально, по-вашему?
– Нет, это ненормально, – спокойно ответила Златовласка. – Я с ним поговорю. Со словесными оскорблениями мы ничего поделать не можем. Мы не вмешиваемся в вашу жизнь, единственное исключение – физическое насилие.
– Это можно понимать как «когда вы начнёте убивать друг друга, тогда мы и вмешаемся»?
– Не переворачивайте мои слова с ног на голову.
– Прекрасно. Знаете, к какому выводу я пришёл, обдумывая ваши методы? Вполне логично предположить, что вы круглосуточно следите за нами. С помощью скрытых камер и микрофонов. В коттеджах, в столовой, в общем, во всех зданиях. И на территории. Это не паранойя, а вполне логичное предположение.
– Но не соответствующее действительности, – с укоряющей улыбкой подчеркнула она последнее слово.
Я почувствовал сильную усталость от разговора. Или, скорее, от безрезультатности разговора. Мне захотелось остаться одному – не для того, чтобы снова погрузиться в размышления, наоборот, чтобы ни о чём не думать.
