И он полез в научные дебри, в которых я ориентировался так же, как обезьяна в искусстве. Может, ещё и потому, что с утра мозг отказывался вникать во всё это. Тем временем Сократ налил нам кофе, и мы сели рядом с изобретателем. Архимед говорил быстро – как по бумажке – и достаточно долго. Временами я что-то спрашивал, но скорее из вежливости, нежели из любопытства. Единственное, что я выудил из потока научных терминов – это то, что солитарин представляет из себя смесь природных материалов – каких именно, Архимед не пояснил, сославшись на необходимость держать состав в тайне. Как только он закончил речь о свойствах солитарина, Сократ попросил его рассказать про аэромобиль. Мне, честно признаться, было уже неинтересно, к тому же и мозг мой противился такому количеству информации с самого утра. Или, наверное, он противился не количеству, а качеству подачи такой информации. Но я не винил Архимеда в неумении объяснять доступно – в конце концов, он вообще не был обязан кому-то что-то объяснять. Когда Сократ упомянул аэромобиль, я, не дожидаясь новых словесных извержений, спросил, когда можно будет идти завтракать. Оказалось, что можно идти хоть сейчас – что я и предложил всем, кроме Фишера, которого и след простыл. Сократ и Архимед – ну и парочка! – согласились.
Погода стояла прекрасная. Солнце ещё не полностью сковало воздух своей любовью, и дышалось хорошо. Лес и его обитатели уже проснулись, если, конечно, они вообще спали.
По дороге учёный излагал нам принцип работы здешнего (ибо, как он сказал, моделей существует достаточно) аэромобиля, погрузившись в море научных и технических подробностей. Я счёл за лучшее пропустить их мимо ушей и стал думать о том, что несёт человечеству назревающая эпоха технократии (в смысле тотального влияния на человеческую жизнь технологий, а не власти специалистов). С одной стороны, улучшение жизненных условий, окончательное освобождение людей от тяжёлого и рутинного труда, быть может, появление бесплатной искусственной пищи, искоренение болезней, а там и бессмертие – всё это лежало на поверхности, затмевая своим блеском другую сторону – тёмную и неприятную, особенно для коммунистически настроенных технократов. Впрочем, коммунисты всегда умели закрывать глаза на очевидное – и свои, и чужие. А тем, кто не хотел добровольно слепнуть, глаза выкалывали – во имя справедливости, равенства и братства. «Ты должен видеть то, что видят другие: если все говорят «это белое», значит, это белое, несмотря на то, что по всем признакам – это чёрное» – вот и весь коммунизм, точнее, социализм, грезящий о коммунизме, как христианство о царстве божьем. То же случится и с технократией, если у её руля встанут коммунисты, либералы или демократы, в общем, все, кто так или иначе говорит о равенстве людей. Допустим, человечество научится создавать пищу из воздуха, и что тогда они сделают? Правильно: всех накормят. Работать будут роботы, а люди будут заниматься… Вот в этом и суть тёмной стороны технократии. Чем сейчас занимается человек обыкновенный, когда не работает? Смотрит телевизор, пьянствует, пропадает в интернете, в общем, занимается чем угодно, но не созиданием. Избавь человека обыкновенного от работы, от борьбы с нуждой – и он сойдёт с ума, сопьётся или покончит с собой. В любом случае ничего хорошего из этого не выйдет. Человеку обыкновенному не нужна так называемая свобода. Освобождать от борьбы за пропитание стоит только тех, кто знает, как воспользоваться этой свободой, тех, у кого есть цель и кто сам себе хозяин. Главным образом – людей науки и искусства. Но понадобится ли наука, если основная проблема человечества – голод – будет решена? Космос? А зачем он нужен, если Земля станет раем – в хорошем смысле этого слова?
И я понял, что не хотел бы жить в такую эпоху, в этаком беспроблемном сонном царстве. Впрочем, проблемы всегда найдутся, а если нет, человек их сам создаст или выдумает. Людям необходим враг, каждому – свой: нужда, болезнь, идеи или что-то другое – в зависимости от уровня человека. Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто ты. Да, борьба у нас в крови. Как только борьба прекращается, начинается деградация. А с чем борюсь я? Кто мой враг?
…В столовой никого, кроме нас, не было. На завтрак подавали овсянку, омлет, различные блинчики и бутерброды с сыром и ветчиной. Корова сегодня вела себя прилично – по крайней мере, пока. Сократ взял один бутерброд и чай – голод не уступал паранойе, но и паранойя не уступала голоду. Архимеда же, судя по всему, не терзали никакие подозрения, и он набрал всего понемногу. Я особого голода не чувствовал и потому попросил кофе и пару бутербродов.
– Ты чего на меня так уставился, Пушкин? – громко и с каким-то раздражением спросила Корова.
– Да вот, пытаюсь понять, почему у вас такой скверный характер, – невозмутимо ответил я.
– Чего-о? Тебе-то какое дело? Молчи уж, рожа! – лицо её покраснело и раздулось ещё больше.
