– Нет, конечно. Мы её выписали, потому что она излечилась.
– Излечилась? – в свою очередь удивился я. – То есть как это? Она же пыталась покончить с собой!
– Не знаю, кто вам это сказал, – резко помрачнела Златовласка, – но это ложь. Я вам настоятельно советую не верить на слово никому. Кроме меня, конечно. Я, быть может, не открою вам всего, но и врать не стану. А теперь, прошу меня извинить, мне пора.
– Постойте! Только один вопрос: почему вы решили, что она излечилась?
– На основании многих факторов, о которых я не имею права рассказывать вам.
– Ну а художник? Он-то в изоляторе?
– Да, но не волнуйтесь, это пойдёт ему на пользу, – улыбнулась Златовласка. – Я сама иногда так сильно хочу побыть в одиночестве, что изолятор мне кажется райским уголком. До свидания, Есенин.
Она поскакала к коттеджу, а я ещё пару минут смотрел ей вслед, барахтаясь в паутине сомнений.
Пообедав, я вернулся в комнату и с головой окунулся в свои старые записи, пытаясь отыскать хоть какие-то намёки на место, где мог бы быть спрятан мой дневник, если таковой вообще существовал, в чём я был не совсем уверен, но всё же логика подсказывала мне, что он должен существовать. Впрочем, сколько я ни вглядывался в лес слов, разглядеть в нём тайную тропинку к виду на прошлое мне так и не удалось – скорее всего, потому, что её там никогда не было. Меня это не особо огорчило, ведь до встречи с женой оставались всего лишь сутки – только на неё я и надеялся по-настоящему. Уж она-то мне всё расскажет, а все эти домыслы пока ничего не дают… Но от идеи записывать всё происходящее я не собирался отказываться. Мне только нужна была чистая тетрадь – за ней я отправился к Сократу.
Старик был у себя (он снова писал) и на мою просьбу одолжить тетрадь для «нового, гораздо более объёмного, чем всё написанное мною ранее, произведения» отреагировал, как обычно, с огромным воодушевлением. Казалось, что даже такая незначительная возможность помочь доставляет ему удовольствие. Мы перекинулись парой слов, в том числе и о сегодняшнем киносеансе, на который Сократ собирался идти, «несмотря на личные разногласия с организатором, ведь мы – одна семья», после чего я ушёл с толстой тетрадью в руке и с пафосным сократовским напутствием сделать эту тетрадь великой.
Не откладывая в долгий ящик, я принялся за дело и к семи часам записал всё, что произошло со времени моего пробуждения по сей день, включая разговоры и свои мысли. Оставалось только придумать тайник для столь ценного исторического документа. Мне пришло на ум два варианта: закопать тетрадь в лесу или спрятать её под каким-нибудь валуном возле реки. Второй вариант показался мне более разумным, ведь я собирался вести записи если не каждый день, то как можно чаще, а всякий раз выкапывать и снова закапывать тетрадь, да к тому же постоянно ходить через лес, было бы по меньшей мере неосторожно: кто-нибудь может заметить следы и найти дневник. С другой стороны, если за нами постоянно следят, во что я, правда, совсем не верил, потому что считал это невозможным и абсолютно никчёмным занятием, но если всё-таки следят, то где бы я ни спрятал «летопись», её всё равно найдут. В конце концов я остановился на подкаменном варианте и стал готовить тетрадь к захоронению: на саван пошла наволочка, взятая из комода в ванной. Но не успел я как следует завернуть в неё дневник, как раздался громкий стук в дверь. Я быстро сунул тетрадь в комод, вышел из ванной и открыл дверь. Это был Сократ. Он звал меня вместе с ним идти на ужин, но я изобразил на лице сожаление и вежливо отказался, объяснив свой отказ желанием «кое-что обдумать, пока оно не испарилось». Старик понимающе покивал и ушёл. Переодевшись в джинсы и лёгкий светло-серый свитер, я запеленал тетрадь и сунул её под пряжку ремня.
К моему облегчению, в коттедже и на террасе никого не было, и мне не пришлось вступать в разговоры с риском вызвать подозрения. У мостика я свернул налево и прошёл вдоль берега метров пятьдесят, пока не нашёл подходящий камень. Внимательно осмотревшись вокруг и не обнаружив признаков наблюдения, я быстро сделал своё дело и сразу же устремился прочь, как какой-нибудь преступник с места преступления.
У мостика меня ждал сюрприз в лице Афродиты. Она стояла, облокотившись на перила, лицом ко мне и, к моей величайшей досаде, не могла не видеть, откуда я иду. Тайник накрылся медным тазом – такова была первая моя мысль. Но тут же её сменила другая: ещё не накрылся, но если ты будешь вести себя подозрительно, то накроется.
– Добрый вечер, Афродита! – стараясь улыбаться непринуждённо, сказал я. – Каким ветром вас сюда занесло?
–Понятно каким, – без малейшей игривости ответила она. – Ураганным. Меня зовут Элли, а ты случаем не Гудвин?
Она шутила, но лицо её оставалось серьёзным, более того, я чувствовал исходящие от неё волны напряжения.
– Нет, я – Страшила, и у меня нет мозгов. Вы не могли бы одолжить мне свои на пару дней?
