Когда мы пришли в зону отдыха, темнота уже начала накрывать землю, и стало гораздо прохладнее.
– Надеюсь, у кого-нибудь найдётся фонарик на обратном пути… – сказал я.
– Боишься темноты? – насмешливо спросила Афродита.
– Опасаюсь. Вдруг змеи выползут на охоту или ещё какая-нибудь гадость. Здесь есть змеи?
– Конечно. Голодные и кровожадные. Охотятся только стаей. Они сожрали не одного здешнего обитателя, – «жутким» голосом ответила она. – Но не бойся, пока ты со мной, они тебя не тронут.
– Правда? Почему же?
– Я – их королева. Они слушаются только меня.
– О, ваше гадючество, пощадите бедного поэта! – «испуганно» воскликнул я. – Хотите, я напишу оду в вашу честь?
Мы уже подошли ко входу в кинотеатр, и её гадючество не успело мне ответить, потому что оттуда вышел ДиКаприо. Как будто караулил нас.
– Вы опоздали! На целых двадцать минут! – обиженно буркнул он.
Афродита громко фыркнула.
– Мы, наверно, пропустили что-то такое, без чего не сможем дальше жить?
Актёр мрачно посмотрел на неё.
– Вы могли бы стать неплохой актрисой, но вам не хватает гибкости ума. Ну так что же, вы идёте или нет? Кино уже в самом разгаре.
– Да, конечно, – ответил я и пропустил Афродиту вперёд.
Внутри было тихо, тише даже, чем на улице. Мы дошли до конца хорошо освещённого узкого коридора и остановились перед черной дверью. ДиКаприо повернулся к нам и шёпотом попросил «соблюдать тишину во время просмотра», на что Афродита снова фыркнула, сделала унылое лицо и торжественным голосом принялась воспроизводить похоронный марш. Актёр поморщился, молча махнул рукой и открыл дверь.
Первым делом в глаза бросился большой экран, метра три в длину и два в высоту, на котором какой-то парень разговаривал с какой-то девушкой – судя по лицам, испанцы. Помещение не представляло из себя ничего особенного, обыкновенный зал, какие бывают в кинотеатрах, только гораздо меньше; слева и справа от экрана по пять рядов чёрных кожаных кресел, всего пятьдесят мест, и почти все они сейчас пустовали, посередине – неширокий проход, устланный плотным красным ковром, глушившим наши шаги. Мы с Афродитой устроились в последнем ряду справа от прохода, а ДиКаприо занял кресло во втором ряду слева, за спиной у Златовласки, которую я не ожидал здесь увидеть – ей-то это зачем? Рядом с ней сидела Амазонка и кто-то ещё. Я перестал всматриваться в пришедших, и так было очевидно, что намерение актёра собрать всех обитателей Солитариуса с треском провалилось. Устроился поудобнее и уставился на экран.
Через несколько минут мне стало ясно, что этот фильм я уже видел раньше, только никак не мог вспомнить, где и когда, да и содержание почти полностью выветрилось из головы. Погрузившись в себя в попытках вспомнить хоть что-нибудь, не заметил, как задремал. Очнулся, когда включился свет: фильм закончился. Я повернулся к Афродите.
– Уже всё? Ну как фильм? – спросил слегка охрипшим голосом.
Она улыбнулась и махнула рукой.
– Ты правильно сделал, что уснул.
– Скучный?
– Не то слово. Скучный и пустой. Как тот, кто его выбирал.
Что-то в ее голосе меня насторожило. Я заглянул ей в глаза: кажется, она чем-то встревожена…
– Что-то случилось? – спросил я осторожно.
– Случилось? С чего ты взял? – отводя от меня взгляд, ответила Афродита.
– У тебя на лице написано.
– Ха-ха-ха! Ты плохо знаешь женщин. Мало ли что нам взбредёт в голову…
– Есенин, вам понравилось?
Я обернулся на голос: в проходе, улыбаясь во весь рот, стоял ДиКаприо.
– Честно признаться… Фильм показался мне скучным. И пустым, – не моргнув глазом ответил я.
– В самом деле? – Улыбка исчезла с его лица, и теперь он выглядел растерянным. – А я-то надеялся, что… но если так, то… даже не знаю…
Пока актёр огорчённо что-то мямлил, мимо него проковылял Сократ: вид у него был недовольный, и он даже не посмотрел в мою сторону; следом за ним прошла Амазонка, и мне показалось, что она сильно чем-то разгневана. За ней неторопливым шагом шли две незнакомых мне женщины: одна совсем молодая на вид, я бы не дал ей и двадцати, маленькая, стройная блондинка неприступным выражением лица и походкой немного напоминала Амазонку. «Амазоночка», – мелькнуло у меня в голове, но тут она кинула на меня взгляд, и я увидел в ее больших глазах весёлый блеск, говоривший о ней гораздо больше и иначе, чем выражение лица и походка. Вторая женщина, тоже блондинка, но, кажется, крашеная, годилась первой в матери; она вслед за молодой посмотрела на меня, однако без всякого интереса, и взгляд у неё был тусклым, усталым.
– …видимо, я ошибся. В следующий раз выберу что-нибудь более подходящее.
– Моё мнение – это лишь одно мнение. Спросите у остальных. Может, им понравилось?
Афродита громко хмыкнула. ДиКаприо посмотрел на неё с откровенной неприязнью.
– Обязательно спрошу. Благодарю вас, Есенин, за честность. До свидания.
– Один вопрос, ДиКаприо.
– Да?
– Кто вам сказал, что Несмеяна пыталась повеситься?
– Шопенгауэр.
– Какой ещё Шопенгауэр?
– Да вон он, с Белоснежкой разговаривает, – он дёрнул головой в сторону Шапокляка и Златовласки, которые стояли возле экрана и о чем-то беседовали.
– Шапокляк? И вы ему поверили?
