Все гласные Думы были в сборе, но праздничность как-то быстро улетучилась. Ни обычного шума, ни разговоров, настала упорная тишина. Загробным голосом открыли заседание. Вместо вопроса распродажи с помощью Рябушинского 500 американских станков завода АМО для покрытия дефицита городского бюджета, отчёта по отовариванию продовольственных карточек и работы по ликвидации дефицита топлива к надвигающейся зиме, вопрос был один — о власти в Москве. Госсредства на строительство завода этого Московского автомобильного общества в размере, эквивалентном 10 тоннам золота, были украдены промышленником Рябушинским и военными заказчиками, поэтому грузовики собирали из привезённых из-за границы итальянских деталей.
Василию было неинтересно, что будут теперь говорить кадеты, меньшевики и эсеры, при понимании того, что Руднев, вкусив всю доходность должности главы города, ни за что не захочет добровольно от неё отказаться. Депутаты-большевики на заседание не пришли — у них теперь было своё новое правительство в России, и они считали, что Моссовет должен теперь решать все вопросы в Москве, а не Мосгордума, поскольку она не смогла решить ни вопрос получения и распределения продовольствия, ни вопрос с достаточным количеством топливом на зиму. Москва же при этом, по мнению большевиков, под руководством эсеров Руднева и Рубцова стала как бы квазигосударством со своим правительством и собственной разношёрстной армией против воли Моссовета. Думскому военному комитету на помощь вот-вот могли прийти казаки с фронта и ударники, но к большевикам в Москву тоже могли прибыть подкрепление из Питера и подмосковных городов. Передавая деньги полковнику Рябцеву под расписку, Василий отметил, что у полковника дрожат пальцы. Военно-революционный комитет заседал всего в 900 метрах от Думы в гостинице «Дрезден», рядом с нейтральным пока ещё Моссоветом, где всё те же эсеры и меньшевики уговаривали остальных не подчиняться правительству Ленина, а сохранить двоевластие с Думой. Моссовет пока что отказал рабочим в выдаче денег для покупки оружия для их милиции, и рабочих готовы были вот-вот самостоятельно взять оружие со складов, но всё могло перемениться в одночасье. Два лагеря: капиталистов и рабочих не имели точек соприкосновения и путей сближения, наращивая именно военные приготовления.
У «Дрездена» уже собралась толпа солдат из разных частей со всего города, слушая разнонаправленные речи различных ораторов. Зато в 56-м полку делегата от большевиков на руках носили по ротам, радуясь установлению новой и справедливой власти в России, надеясь на эффективную борьбу с хозяйственной разрухой. Такую же встречу оказали большевикам в 193-м полку. Офицеры из этих полков ушли к Рябцеву в Думу и на Арбат, или в военные училища. Солдаты же отправили делегатов к Моссовету, чтобы понять, что происходит в городе. Со всех концов города, из казарм и с вокзалов в центр потянулись группы солдат в расстёгнутых шинелях, с винтовками и без винтовок. Но шли промеж них по делам и нарядные дамы с покупками, спешил куда-то деловой люд, даже фланёры Кузнецкого Моста вышли на прогулку. Вслед наглым и самоуверенным офицерам они бросали любопытные и жалостливые взгляды, особенно женщины. На солдат смотрели с пониманием.
— Вы куда идёте? — спрашивали прохожие и извозчики у солдат.
— К Совету! — отвечали те.
— А вы чьи, Совета или Думы?
— Мы пока ничьи! Надо разобраться!
Вперемешку с солдатами к центру Москвы по приказу полковника Рябцева шли роты юнкеров из школ прапорщиков, старшие кадеты лефортовских кадетских корпусов. Особо выделялись выправкой юнкера Алексеевского военного училища — в ротных колоннах по четыре, высокие, усатые, многим под тридцать лет, с белыми крестами Георгиев на шинелях, прошедшие фронт, многие уже ставшие там подпрапорщиками, с винтовками с блестящими примкнутым плечами на плечах, с подсумками, под командованием своих офицеров с шашками на боку…
Качались в такт шагам их зелёные фуражки, сверкали золотом погоны, устрашающе гремел печатный шаг тысяч ног по брусчатке московских улиц и переулков. Они готовились продолжить воевать на фронте, они овладели множеством предметов науки убийства. И теперь им приказали, но нет, не правительство, которого больше не было, и которое сами их командиры ненавидели, а приказали эсеры — Руднев и Рябцев, продемонстрировать навыки убийства на москвичах. У юнкеров — среднего воинского звания между рядовым составом и прапорщиками с офицерами, в Москве не было семей, им нечего было за них бояться, как приходилось бояться за своих детей московским рабочим. Семьи и дети юнкеров остались в маленьких городах и деревнях по всей Великороссии и Малороссии, и даже в отколовшихся уже от империи самостоятельных странах. И юнкера с офицерами с лёгкостью пошли на то, чтобы устроить в Москве москвичам полноценную войну. Они пели, зло выкрикивая припев юнкерской песни про бутылочку «зелёного вина».
