— В свое время я прошёл с своим танковым экипажем Панцерваффе от Туниса до Сталинграда. Оттуда спасся на последнем самолёте. Если нужно, что-то подобное повторю и сейчас, хотя мне скоро стукнет 68 лет, но я не пью спиртное, не курю, не употребляю кофе и сладости, и пускай этом лета последнее задание, о чем меня просит шеф, с вами или без… — произнёс Манфред сильным голосом, перейдя на немецкий, — я-то думал, а тут всего-то нужно поработать посыльным, что же, давайте время, место и пароль…
Вокруг него словно бы зазвучала увертюра из Тангейзера Вагнера…
Музыка на сюжет средневековых немецких легенд была написана в начале середине XIX века на подъёма революционного движения в Германии.
Рыцарь Тангейзер наслаждается в царстве богини Венеры, состязаются певцы в Вартбурге, святая Елизавета борется за душу рыцаря. Нимфы, вакханки, сирены, влюбленные пары, пилигримы, совершающие путь в Рим для святого покаяния. Духовный, суровый нравственный долг противопоставлен чувственным наслаждениям. Увертюра обобщает это всё, начинаясь с суровой и величественной хоровой песни пилигримов, её плавное, размеренное движение у низких деревянных инструментов с валторнами придает музыке органный характер и близка темам немецких народных песен. Струнные — сначала виолончели, а затем скрипки с альтами своими широкими октавными скачками и нисходящими хроматизмами построениями, сообщающим музыке внутреннее напряжение, выводят контрастную к пилигримам тему раскаяния Тангейзера. Нарастание звучания приводит к яркой героический кульминации с помощью хора и мощных медных духовых инструментов, сливая обе темы. Постепенно хор стихает, замирает вдали — полное crescendo переходит полное diminuendo. Затем начинается музыка чувственная и манящая, в стремительном темпе несутся легкие и воздушные темы, сплетаются, переходят одна в другую. Оркестровая ткань разряжается, становится прозрачной, и на фоне тончайшего тремоло засурдиненных скрипок в высоком регистре кларнет поёт нежнейшую мелодию, словно обнажённая Венера является рыцарю.
Потом снова всё меняется — звучат треугольник, бубен, тарелки, следует оглушительный удар всего оркестра, возвращается героическая темы пилигримов, звучит хор в сопровождении всех медных духовых, завершаясь величественным гимном-апофеозом огромной мощи..
Американцы переглянулась.
— Операция совершенно секретная и не документируется… — сказал Блейк.
— Извините, господин фон Фогельвейде, танков у нас в контре нет, — прознёс с интонацией юмора в голосе Румшевитц, почему-то ёрзая на стуле от звонких немецких фраз под железобетонными перекрытия американского разведцентра в Западном Берлине Field Station Berlin — сейчас мы всё поясним…
Несмотря на молодость, Василию Виванову такие перемещения по бурлящей Москве на автомобиле на третий день давались ему уже тяжело. Всё было бы проще с передачей денег офицерским организациям, если бы московские банки могли обналичивать чеки, и офицерские общества и группы могли получать деньги там, но московские отделении банков уже много месяцев работали с перебоями из-за гиперинфляции, и наличных денег в кассах не имели. Виванов превратился, таким образом, в разъездной московский кассовый центр Вышнеградского, Каменки, Барка и Нобеля…
Весь прошедший день он вспоминал услышанный когда-то рассказ старого барона Врангеля, о том, как один его знакомый гвардии поручик, посланный в конном экипаже с донесением из Москвы в Санкт-Петербург ещё до постройки железной дороги, после многодневной поездки по ухабам и колдобинам туда и обратно, заявил, что, если ещё раз начальник департамента Кригскомиссариата отправит его в такую поездку, то он подаст в отставку со службы и уедет в своё имение в деревне на покой. В отличие от того поручика гвардии и самого старого барона Врангеля, Василий не мог оставить службу своим новым господам — из таких организаций, вроде «Экономического общества возрождения», не уходят, а если и уходят, то только ногами вперёд…
Телефон в номере под зеркалом постоянно звонил, и взволнованная барышня называла фамилии людей, ждущих встречи с ним или договорившихся о передаче денег. Пять раз звонила Верочка — ей было страшно и одиноко в Москве, где началась ожесточённая стрельба — не то война, не то очередной стрелецкий бунт…
