В то время, как США было 7 миллионов телефонных абонентов, в демократической России было всего 155 тысячи, и все 60 тысяч московских абонентов, кажется, решили просить и потребовать денег в кассе «Общества экономического возрождения России» и именно в этот вечер, когда Кремль обстреливали отряды сторонников Рябцева, Алексеева и Корнилова, позабыв на время о своей внутренней вражде. И попросить денег все хотели именно у Василия, хотя в городе были и другие сочувствующие борьбе с рабочим меценаты, вроде Рябушинского. Сначала Василий просто нажимал на рычаг, но, в конце концов, ему это надоело, и он положил трубку рядом с некрасивым аппаратом фирмы «Ericsson & Co» на мраморную столешницу консольного столика с парой гнутых золочёных ножек. Девушка телефонистка долго звала его взволнованным голосом, потом затихала, чуть не плача. Шведы отбирали девушек-телефонисток для своей московской телефонной компании безжалостно, как настоящие апологеты скупости. Не принимали девушек с ростом ниже 155 сантиметров, поскольку они не могли дотянуться до всех гнёзд коммутатора, не принимали они замужних, чтобы дети не мешали хорошо работать, замужество допускалось лишь старшим телефонисткам по особому дозволению. Если беременность — вон с работы сразу же в один день. В течение первого месяца работы зарплату девушки не получали, потом год получали треть зарплаты, двухнедельный оплачиваемый отпуск полагался только через два года, выходной — один в месяц, продолжительность рабочего дня не нормированная. В общем, рабы, как и все московские рабочие…
Зарывшись с головой в белоснежные подушки на двуспальной кровати, Василий слышал некоторые время звуки проезжающих грузовиков с офицерами и юнкерами, спешащими занять нужные огневые позиции в ключевых точках центра города. Он старался отогнать видения сегодняшнего дня: люди, люди страшные, люди чужие, вышедшие из бараков и землянок, каморок общежитий и заводских серийных трущобах: голоса грубые, без намёка на владение интонациями и игру смыслом. Лица их женщин не русские — чувашские, мордовские, татарские, еврейские, латышские, у мужчин лица каторжников или пьяниц-кокаинистов, землистые или красные, словно преступники и каторжники все. Римляне и русские цари ставили на лица и лбы каторжников клейма — вор. На эти лица москвичей-рабочих и солдат можно было клейма и на ставить, не тратить сил, и так всё было понятно — их место в загоне для скота…
В центре городе теперь не было никаких красногвардейцев и никаких ограничений на передвижения. Люди в котелках и шляпах шли теперь через сквер по своим ночным делам, постукивая тросточками, врачи, спекулянты, сутенёры. Дамы для удовольствия и пролетарки-проститутки останавливались у поста юнкеров возле остановки трамвая перед колоннадой Большого театра, спрашивали, что происходит. Рослые юнкера Александровского училища, фронтовики, стояли тут в нарочно героических позах, словно позируя фотографам газеты «Московские ведомости», офицеры и студенты-белогвардейцы красовались с видом победителей. Юнкера…
Только деревенский житель может на слух перепутать слова юный, юнга и слово юнкер. Юнкер и юнга, при одном и том же индоевропейском фонетическом корне, обозначают совершенно разные группы людей. Юнга — английское слово, флотская категория чинов, юнга действительно юный — это подросток, мальчик, юноша корабельной команды. А юнкер — это средний — транскрипция немецкого слова Junker. Юнкер — воинское звание — выше унтер-офицеров и ниже прапорщика. Средний чин. Возраст юнкера не ограничен.
Из гостиницы видно было, как эти промежуточные чины, возраст которых не ограничен ничем — юнкера — задерживали людей пролетарской внешности, которых неожиданно и подозрительно много оказались ночью в центре города. Юнкера их обыскивали, быстро допрашивали, если те сопротивлялись, били прикладами, били девушек-пролетарок, но не очень сильно, зло смеялись, проводя эти репрессии. Задержанных отвозили или отводили в штаб округа на Пречистенке или на Арбат, где вовсю работали столы контрразведки. Пролетарки ведь могли быть посыльными красных, связными, агитаторами, боевиками, разведчиками.
На стене перед главным входом в отель «Метрополь» уже висела прокламация Рябцева. Она гласила, что основное сопротивление Моссовета и Ревкома сломлено. Москва захвачена, вот-вот будет взят Кремль. Василий, однако, не верил, что всё решится капитуляцией рабочих, хотя бы потому, что среди них было много большевиков и солдат гарнизона, не получающихся деньги ни от одного источника финансирования социалистических партий соглашателей, а действующих по своей совести, то есть неуправляемых. Тем более, что в Питере их сторонникам удалось взять власть и сформировать правительство Ленина. То, что Василий видел, разъезжая по всему городу, не вселяло в него надежд — контролировать улицы Садового кольца и небольшие островки в Лефортово, в Екатерининских, в Покровских казармах и школах прапорщиков, — это не значит, контролировать Москву!
