Ничем в начале особо не примечательный мальчик Денис Алёшин, родился в год козы в роддоме N1 на Новом Арбате, стрелец, один глаз почти не видит — амблиопия, в почках кальцевидные уплотнения, между пальцами рук периодически в кожаных перемычках появляются и потом исчезают маленькие хрящики, размером с рисовое зерно. Поскольку его прадед Пётр, старый и заслуженный коммунист, умерший перед самой пенсией от сердечного приступа в год, когда ЦК освободил от всех должностей Хрущёва и главой компартии стал Брежнев, работал в приемной Президиума Верховного без перерыва с 1928 года последовательно с Калининым, Ворошиловым и Микояном, то его вдова и союзная пенсионерка Мария, смогла устроить Дениса через знакомых в ведомственные ясли в Снегирях, затем в прекрасный пятидневный детский сад с тремя летании сменами там же, а потом и в летний и зимний пионерлагерь Верховного совета «Снегири» под городом Истра. Там было всё, что можно было только желать для счастливого детства: окрашенные в жёлтый цвет современные корпуса в лесу, асфальтированные дорожки между стенами благоухающего цветущего шиповника, в детском саду утренники для родителей с песнями и плясками, диафильмы со сказками, песочницы, бассейн на улице с журавлями летом, снеговики зимой, веранды у каждой группы со своими игровыми площадками, сон в туристических мешках на веранде, игровые, спальни, душевые, подмывания перед каждым отходом ко сну, лампы ультрафиолета, свой зоопарк с кроликами и павлинами, кабинет офтальмолога, свой изолятор, прививки, Дед Мороз и Снегурочка, огромная живая ель в гирляндах и игрушках, снежные скульптуры богатырей, наборы конфет в пластиковых контейнерах в виде Спасской башни Кремля с главной ёлки страны, чистота, уют, в пионерском лагере неподалёку звуки пионерского горна, отмечающего этапы дневного распорядка, диетическое, отличное и разнообразное питание, встреча рассвета и купание на реке Истра, пионерские Олимпиады на своём стадионе, хоккейная коробка, праздничные и нарядные пионерские линейки: синие шорты, белая форменная рубашка пионерской формы, белые гольфы, красная пилотка и галстук, на подъём знамени лагеря приглашалась лучшие: победители в соревнованиях, конкурсах, потом ещё вечерние костры с песнями, походы с палатками, спортивные соревнования, письма домой, родительский день…
Денису всегда было неловко, он всегда чувствовал себя чужим, когда пионервожатые в начале смены для себя делали список и спрашивали пионеров, кто отец или мать, кем работает, чтоб ненароком не потерять в или не обойти грамоткой и похвалами сыночка какого-нибудь советского министра, торгпреда, депутата или партийного работника, а ему же приходилось при всех говорить, что мать работала секретарём-машинисткой в доме художественной самодеятельности, в здании бывшей синагоги на Малой Бронной, а потом, когда ей вообще к тридцати годам надоело ходить на работу, просто отдала трудовую книжку за половину и так небольшой зарплаты в литературное издательство в соседнем доме. Но это было самое легкое из того, что ожидало его с первого класса дома, когда практически круглогодичный детские сад закончился — он оказался с матерью в одной комнате и днём и ночью, но самое главное, в первом классе выяснилось, что родная мать его не любит, и что он ей помеха в жизни, а не желанная часть бытия. Это было так странно, непонятно, страшно, противоестественно, настолько противоречило всему тому, чему его учили, о чём писалось в сказках, показывалось в кино, что он только через несколько лет издевательств поверил: а ещё через несколько лет, из обрывков фраз пробабки, бабки, деда, соседей и её самой, смог и кое-что понять, сложив картину причин из мозаики…
Началось всё с азбуки и безобидной вещи из арсенала первоклашек — бумажных букв, вставляемых в кармашки для получения слов. Был солнечный день сухой бабьей осени, первоклашка дом делал одну из своих первых в жизни домашних работ, вставляя в кармашки буквы: составляя слова: мама, раму, мыла… Естественно, были ошибки. Наблюдающая поначалу с умилением за своим сыном, тогда ещё в очках, поскольку доктора пытались вылечить амблиопию Дениса, установив перед ним стекло с диоптриями +3 и залепляя стекло перед здоровым глазом пластырем, мать вдруг переменились в лице, обошла его сзади, схватила со стола большеформатную толстую книгу чешских сказок на мелованной бумаге — подарок деда и закричала:
— Ах ты славя скотина! Слепой, да ещё тупой!
