– Клод – журналист, – заявила Жинетт, напомнив Бошеру гостеприимную хозяйку, представляющую друг другу своих гостей. – Один из самых известных во Франции. Я и нашла-то его потому, что увидела в газете знакомое имя.
– Поздравляю. В том смысле, что вы – журналист. В детстве я, как и любой мальчишка в Америке, страстно хотел стать репортером. Но работодатели не обращали на меня внимания.
«Значит, она наткнулась на его имя в газете. Я был прав, – подумал Бошер, – она сама позвонила ему, о случайной встрече на улице не может быть и речи».
– По-моему, это я должен вас поздравить, – пожал плечами Мастре. – С тем, что этой работы вы так и не получили. Человека, который принял меня в газету, я считаю временами своим заклятым врагом. – В голосе его прозвучали усталость и разочарование. – К примеру, я никогда не смогу одеть свою жену так, как сейчас выглядит Жинетт. И в отличие от вас шестинедельная туристическая поездка по Европе мне тоже не по карману.
А ведь мужчине очень непросто сделать такое мучительное признание, мелькнуло в голове у Бошера.
– Так вы женаты?
– Навеки.
– У него четверо детей, – вставила Жинетт.
Слишком поспешно, подумал Бошер.
– Пытаюсь собственными силами выправить демографический дисбаланс, доставшийся Франции в наследство от Наполеона, – с иронией улыбнулся Мастре.
– Ты видела его детей? – поинтересовался Бошер.
– Нет, – кратко ответила Жинетт, не вдаваясь в подробности.
После того как официант поставил на столик бокалы, Мастре поднял свой.
– За приятный отдых в приятной стране! – с той же иронией в голосе произнес он. – И за скорое возвращение.
Все выпили. За столом повисло неловкое молчание.
– Что у вас за специализация? – спросил наконец Бошер. – Я имею в виду, есть ли у вас какие-то любимые темы?
– Война и политика. Самые выигрышные.
– Пожалуй. Во всяком случае, вам не приходится сидеть сложа руки.
– Да. У нас полно дураков и скотов, которые просто не дадут бездельничать.
– Что, по-вашему, ожидает Францию? – Бошер принял решение быть вежливым и поддержать разговор: черт побери, нужно же выяснить, для чего Жинетт понадобилось их знакомить.
– Что нас ожидает? Сдается мне, эта фраза стала во Франции чем-то вроде приветствия. Ее слышишь куда чаще, чем «доброе утро» или «как дела». – Мастре пожал плечами. – Ожидают неприятности.
– Неприятности ожидают всех, – заметил Бошер. – И Америку тоже.
– Хотите сказать, – в глазах Мастре прыгала холодная усмешка, – что Америку захлестнет волна насилия и политических убийств? Что там начнется гражданская война?
– Нет. А здесь, вы считаете, это возможно?
– Здесь в известной степени это уже происходит.
– И продолжится?
– Может быть. Только в более явной форме.
– Как же скоро?
– Рано или поздно.
– Это звучит слишком пессимистично.
– Население Франции состоит исключительно из пессимистов. Поживете здесь подольше, сами поймете.
– Но если то, о чем вы говорите, и в самом деле случится, кто победит?
– Силы зла. Не навечно, надеюсь, но на какое-то время. И период этот нужно будет как-то прожить. Удовольствие весьма сомнительное.
– Том, – включилась в разговор Жинетт, внимательно ловившая слова Мастре, – может, я поясню? Клод работает в либеральной газете, и правительство уже несколько раз конфисковывало тиражи из-за его статей про Алжир.
– Если газета с моей статьей поступает в продажу, я начинаю упрекать себя в трусости, – заметил Мастре.
Какое трогательное самодовольство, подумал Бошер. Собеседник нравился ему все меньше и меньше.
– Есть еще один момент, Том, – сказала Жинетт и повернулась к Мастре. – Ты не будешь против, Клод?
– По-твоему, его это заинтересует? К подобным вещам американцы просто не умеют относиться серьезно.
– Я – очень серьезный американец. – Бошер впервые за время разговора позволил себе едва заметную ноту раздражения. – Я от корки до корки прочитываю каждый выпуск журнала «Тайм».
– Вы смеетесь надо мной, но я вас не виню. Сам виноват, – произнес Мастре. – Может, еще немного выпьем?
Бошер сделал знак официанту.
– Что ты собиралась сказать, Жинетт? – На этот раз он сдержал раздражение.
– Про письма и телефонные звонки.
– Какие письма? Какие звонки?
– С угрозами убить меня, – легко бросил Мастре. – Письма приходят обычно на мое имя, а звонят жене. Естественно, она начинает нервничать. Особенно когда к телефону приходится подходить раз пять или шесть в день.
– Кто же их пишет? – Бошер с радостью не поверил бы услышанному, однако в манере речи Мастре было нечто такое, отчего становилось ясно: каждое произнесенное им слово – правда. – Кто звонит?
– Трудно сказать. Шизофреники, старушки, профессиональные острословы, отставные офицеры, наемные убийцы… Имен своих они не называют. Ничего нового, анонимное письмо всегда было излюбленным жанром французской литературы.
– Вы считаете все это серьезным?
– Временами. – Мастре подождал, пока официант удалится от их столика. – Когда чувствую усталость или когда идет дождь, я воспринимаю это всерьез. Во всяком случае, некоторые из них наверняка не шутят.
– Что же вы намерены делать?
– Ничего, – с удивлением ответил Мастре. – А что тут можно сделать?
