Я открыл глаза, прикрыл их рукой от солнца. Она была не одна — маленькая фигура почти липла к ней. Я подвинулся, чтобы меня не слепило, и сморгнул слезы с глаз.
О, Свет, земля и небо. Она держала за руку кроху из лесного народа, и она прижимала к себе мой другой сапог.
— Я спасла ее неделю назад, — сказала Ларк. — Она не говорила мне ни слова, пока не узнала ночью твои сапоги. Она… из твоих?
Девочка посмотрела на меня ярко-зеленым глазом, она выглядела как дитя из южного леса, но могла быть и ребенком торговцев у Лампиринея. Я повернул к ней ладони.
— Привет, кроха-салли. У тебя есть свои сапоги?
— Па танцует в сапогах… цепочку ромашек с мамой… с сапогами.
— Твой папа носит сапоги с бахромой, когда танцует цепочку ромашек с мамой?
Она кивнула.
— Как ты ее назвал? — спросила Ларк. — Ее зовут Салли?
— Так зовут детей — маленькие саламандры, — мы все еще звали Сусимэй салли, чтобы позлить ее. — Как тебя зовут?
— Гетти, — сказала она.
— Ты умеешь танцевать цепочку, Гетти?
Она покрутила пальцем.
— Нет, я по кругу, кругу.
— Точно, — дети часто бегали кругами, пока старшие танцевали, пока малыши еще не научились шагам. — Каким был эпитет твоих родителей?
— Щегол.
— Желтым сверкает на дереве маленький щегол…
— …пер-чик-о-ри, — закончила она.
— Я — зеленый шиповник, — сказал я.
— Спутанный с лавром стою, — процитировала она.
Я хотел обнять ее, потерявшуюся саламандру. Я раскрыл объятия, и она отпустила руку Ларк и обвила грязной рукой мои плечи, все еще сжимая сапог другой рукой.
— Она говорит, что живет возле шахты, — сказала Ларк сдавленным тоном. — Говорит, ее папа — шахтер. Ты знаешь ее семью?
— Их должно быть не сложно найти, — прошептал я. Я постучал по плечу девочки. — Гетти, на площади танцев медведь или лиса?
— Лиса, — сказала она.
— Южная Шахта, — я посмотрел на Ларк, она отошла от солнца и смотрела на нас. Она снова была в своей броне, темная краска была на щеках, выцветшая бандана закрывала рот, черная шляпа была низко надвинута на лбу.
— Как она попала сюда? — спросила она тихо.
Я посмотрел на лицо девочки.
— Гетти, твой папа ехал с поставками серебра к берегу?
Она играла с пуговицами моей туники.
— Да, я пошла с ним в последний раз.
О, кроха-салли. Я обвил ее руками и прижал к себе, крепко сжал.
— Я верну тебя домой, хорошо? Мы вернемся домой, — я посмотрел на второй сапог в пыли. Мне нужно было забрать другой у нее.
Я посмотрел на Ларк и протянул руку.
— Отдай моего светлячка, — сказал я.
Без слов — ого — она полезла под воротник и расстегнула брошь. Она вытащила ее и опустила на протянутую ладонь.
— Смотри, Гетти. Мне нужен мой сапог, но я дам тебе другое. Узнаешь?
Она взяла брошь пухлой ладошкой.
— Голубой призрак.
— Точно. Они сейчас летают, да? Я прицеплю ее сюда, на твою одежду. Думаю, серебро из шахты твоего папы.
Она погладила брошь.
— И огонек из озера.
О, солнце, я ее любил.
— Точно, жемчужина в его огоньке из озера, — я обнял ее еще раз и отпустил, она была занята брошью.
Я отряхнул сапоги и надел их, радуясь знакомому давлению мягкой подошвы. Я встал. В кустах послышался шорох, на полянку вышел Сайф, растрепанный, наверное, его тело затекло после того, как он сторожил меня ночью, сидя на камне. Я слышал, как он щелкал семечки, сплевывая шелуху, пока я не уснул. Он обменял арбалет на кукурузное печенье и чашку с вмятиной.
— Вот, — он протянул мне свои вещи. — Лила сказала попросить больше, если хочешь. О, то есть…
Ларк хмуро смотрела на него, наверное, за названное имя другого члена лагеря, хотя я не знал, что мог сделать с этой информацией, по ее мнению. Я взял у него печенье и кружку.
— Скажи Лиле, что я сказал «спасибо».
Ларк кашлянула и похлопала Гетти по плечу.
— Почему бы тебе не пойти с Сайфом к костру?
— Угу, — она взяла парня за руку и пошла за ним в кусты.
Я сделал глоток из чашки — водянистый кофе был горьким, но было приятно выпить что-нибудь горячее после ночи на камнях. Я покачивал чашку, глядя на Ларк. Она не выглядела отдохнувшей.
— Хорошая ночь была? — невинно спросил я.
Она нахмурилась — она была на страже после Сайфа. Я видел ее силуэт в свете луны, когда ворочался. Может, я вел себя подло, но мой зад все еще болел от падения ночью, и я все еще злился из-за сапогов и броши.
— Бывало и хуже, — сказала она. Она, казалось, что-то обдумывала, губы двигались под банданой.
— Ты говорила что-то об условиях, — напомнил я, потягивая кофе.
— У меня есть несколько, — сказала она. — Но сначала покажи мне еще раз кофе.
Я добавил печенье в руку с чашкой и вытащил письмо из кармана, вручил ей. Она взяла его и разглядывала, посмотрела на конец текста.
— Они все такие? — спросила она. — Другие письма?
— Да. Мы отметили несколько заброшенных городов у шахт, откуда оно могло быть, но мы не сузили поиски до….
— Она не в таком городе.
Я замер у чашки.
— Откуда ты знаешь?
— В Снейктауне я видела женщину, покупающую в магазине припасы. Она брала чернила и пергамент, такой делают там, из меч-травы.
— Да, мы это поняли, но…
— И она отдавала похожее письмо.
— Хорошо, но что это…
— И от ее плаща воняло гуано.
Она уже запутала меня.
— Гуано?
— Помет летучих мышей.
