- Я к вам пришёл не запасы искать. Сейчас пойдёмте ко мне - пообедаем, - он, повернувшись к Пелагее, отметил, как у неё при этом слове ожили глаза на бледном, без кровинки, лице с обтянутыми кожей скулами. - За обедом, - медленно произнёс, усиливая впечатление, - я посмотрю... и обсудим. Может, и женюсь.
- Как же так-то... - пробормотала мать, явно страшась подвоха.
- А чего тут не так? - произнёс он насколько мог добродушно. - Вас Федосьей зовут?
- Крещена Федосьей... - прошептала женщина и вдруг взмолилась: - Уж вы не сделайте нам беды!
- Я пришёл по честному намерению! - произнёс Неделяев с выражением прямоты и важности. - Теперь и вы честно скажите: дочка - честная девушка? - он с полминуты смотрел на мать, затем повернул голову к Пелагее.
Та, ни жива, ни мертва, кивнула. Мать сказала гостю:
- Честна как есть она! - и стала утирать слёзы рукой.
- Ну, так идём, что ли! - воскликнул нарочито весело Маркел и нетерпеливо притопнул сапогом.
Федосья быстро перекрестилась, надела поверх стёганки овчинную шубу. Неделяев вышел вместе с женщинами и в то время, когда хозяйка запирала избу на замок, взял Пелагею под руку, повёл на улицу.
Ещё с тех пор, как он погостил у лесничего, впечатление от уюта в его доме, от порядка, тепла и застолий стало искушать Маркела тем, что неплохо бы заиметь свою Авдотью, которая подавала бы ему невиданные им кушанья, обметала веником снег с его сапог, когда он придёт домой, говорила бы кому-либо о нём с благоговением "они" и "Маркел Николаич".
Однажды у себя в кухне он присел на табурет перед тяжело дышащей Потаповной, полулежавшей на лавке, заговорил доверительно:
- Не знаю, кого в жёны взять. Надо мне, чтоб девушка была скромней скромного, вставала до света и за работу. Чтобы варила, жарила, парила, пекла лучше других. И чтоб не только каждое моё слово исполняла, но и без слов знала, чего мне желательно.
Потаповна поморгала слезящимися глазами, прокашлялась, проговорила:
- У Федосьи Киловой младшая дочка тихая. Федосья сказывает: уж как смирна-а! - старуха для выразительности тянула "а", пока не закашлялась. Переведя дух, набрав простуженной грудью воздуха, продолжила: - Ей уж никак семнадцать, а то и осьмнадцать. Стряпать она должна уметь от матери. Федосья это превзошла.
- Это вам точно известно? - требовательно, с недоверием спросил Маркел.
- Муж мой покойник дружил с мужем Федосьи, с Афанасием Киловым, и в прежнее-то время сытое, когда не слыхали ни про красных, ни про белых, были мы с мужем у Киловых в гостях. И очень вкусным Федосья нас угощала, - высказала Потаповна, вздохнула, прищурилась, вспоминая.
Маркел спросил с живым интересом:
- Что ели?
- Всего не помню. Уток, помню, ели с грибной подливой на белой муке, со сливками. Дикие утки - Афанасий их из ружья набил.
"Так!" - с удовлетворением произнёс мысленно Неделяев.
Ему, уроженцу Саврухи, фамилия Киловых была знакома; теперь же он стал досконально расспрашивать Потаповну об этой семье. Позже завёл разговор о ней с председателем сельсовета Пастуховым, который любил порассказать о каждом (за исключением некоторых персон). В итоге Неделяев получил, как он сказал себе, полную картину.
49
Афанасий Килов при царе упорно поднимался из бедности, не только пахал да сеял, но был рыболовом, охотником, а также портняжничал. Шил селянам нехитрую одежду, чаще же чинил старую. Постепенно, хоть в зажиточные и не вышел, с нищетой простился. У него с Федосьей подрастали две дочери, Пелагея - младшая. Он надеялся сделать из них портних и сам мечтал серьёзнее заняться пошивом, копил на швейную машинку "Зингер".
Когда набрались нужные деньги, запряг коня, покатил в Сорочинское, где была торговавшая швейными машинками лавка. К тому времени царский режим сменился новой властью, она тоже только что опрокинулась, о чём Килов особо-то не задумывался. Полагал, что при любой власти ценят одежду, продают, покупают, меняют, как и женятся, рожают и хоронят. Боялся он не властей, а охотников до чужого добра, которые пошаливали во все времена, но уповал - на людной дороге средь бела дня не нападут.
Он купил швейную машинку, переночевал в Сорочинском у знакомых, направился домой, но на выезде из села его остановил пост военных с красными повязками на рукавах. С Афанасия потребовали документ, на какие деньги и зачем куплена им машинка "Зингер", если он, по его словам, крестьянин. Он говорил, что прирабатывает пошивом, и о нём решили: "В ревком!"
Там, куда с ним поехали на его подводе, ему заявили, что он сельский богатей и проходимец, если не состоит в артели портных. Он отвечал: нет у них в селе такой артели, а ему: "Но ты-то есть с машинкой! И деньги имеешь!"
Посадили его в холодную тюремную камеру, полным полную арестованных, из которых ни один не походил на жулика. Ночью пришли красногвардейцы, взялись всех избивать, крича: "Буржуи! Кровососы!" Утром дали по куску хлеба, по кружке воды. Афанасия несколько раз водили в ревком, где на него наставляли револьвер, крича: "Будем отпираться или признаваться?!" Он не знал, в чём признаваться, и его били.
