Жар пробирал его сверху донизу, вибрировал и растекался по всем сосудам. Эти губы, язык и нежные пальцы — такие уверенные, будто созданные доставлять удовольствие… лишь ему. Потому что Солас желал, чтобы было так, а Фреда не желала никого другого. Она ласкала его обещающе, самозабвенно, так, что Солас влюбился бы в нее снова, если бы это чувство уже не закралось в сердце и не заполнило его до краев.
Не прошло и минуты, как Солас уже двигался ей навстречу, постанывая хоть и изредка, но чисто; рот Фредерики (неужели она им когда-то еще и молилась?..) целовал, принимал… Затягивал в какую-то безумную не-реальность.
Оказывается, Фреда могла быть и такой, когда совершенно теряла голову. И теперь он хотел ее втрое сильнее — но как можно быть втрое ближе? Погружаясь в эту восхитительную влажную глубину ее рта, Солас знал только одно: ради этого чувства (и нет, он подразумевал не только прикосновения ее языка и мягких губ, сомкнувшихся кольцом вокруг уже сочащейся возбужденной плоти) стоило пройти все и оказаться именно здесь, перед Фредой, жаждущей его больше жизни. Солас гладил ее растрепавшиеся в любовном беспорядке волосы, то слегка нажимая на ее голову, то отпуская, но в том не было нужды: Фредерика сама прекрасно чувствовала его ритм каждой частичкой себя.
Единственным напоминанием о мире вокруг была металлическая, потеплевшая от их разгоряченных тел рука Фреды. Но и та казалась совершенно естественной и правильной, даже не совсем ровно лежащая на его бедре. Кажется, Тревельян потихоньку училась ею управлять…
В какую секунду стало невозможно сдерживаться — никто из них не знал. Но все подходило одно к одному: Фреда выпустила его изо рта, чтобы добрать воздуха в легкие, и тут ощутила пальцы Соласа у своего лица. Те подрагивали. Осторожно, но требовательно он потянул ее за подбородок, и две пары лиловых глаз скрестились. У Фреды кружилась голова. По ее лицу было видно: она вся — сплошное «хочу», невозможно сильное «надо».
Вот теперь Соласу было самое время сказать, глядя на ее блестящие приоткрытые губы и алые щеки: «Ты не перестаешь меня удивлять». И даже это не разрушило бы атмосферу, хотя Фреда наверняка рассмеялась бы…
Но он произнес:
— Извини. Нам лучше не медлить: у тебя слишком хорошо получается.
Встав, Фредерика вновь очутилась в его руках; он произнес:
— Твое лицо было таким…
Он бормотал ей на ухо, жарко, в смятении, трогая так, словно в последний раз; произнося:
— Ты необыкновенная.
Ему оставалось лишь уложить ее на спину, а потом — дать себе волю, заставить ее задыхаться. Фредерика точно прочла в его глазах это желание и зашептала: «Да, прошу тебя…» Такая изнывающая от жажды прикоснуться к небесам. Отзывающаяся всей своей сущностью на самые незначительные жесты и на малейшие колебания воздуха, долетавшие до ее слуха. О, как же красили ее румянец на щеках и полубезумный взгляд — и как же хотелось, чтобы это все не сходило как можно дольше…
Мягкое нажатие рукой, чтобы Фредерика приняла горизонтальное положение, а там — подхватить ее за бедра, придержать, чтобы не свела ненароком; Солас так и знал, да и любой бы догадался: Фредерика уже истекала, на внутренней стороне ее бедер блестели тонкие прозрачные струйки.
Очень скоро холодный воздух сменился теплом языка, слизывающего излишки кисловатой смазки и подбирающегося выше, к самому центру ее ощущений… Но это потом, на десерт — Солас лишь слегка задел нужную точку языком и тут же проник им внутрь Фреды.
— Солас… О мой…
Окончание фразы Тревельян еле-еле, но подавила, не дав себе произнести слово «бог»; удивительно, как она вообще могла думать об этом… сейчас. Сейчас, когда наступила ее очередь бездумно отдаться ласкам чужих губ.
Чувствуя его в себе, Фреда переходила от тихих стонов к громким и с усилием выгибалась: руки Соласа крепко фиксировали ее бедра, но и это тоже возбуждало… Он умудрялся действовать так, как нужно было именно в эту секунду: подсказывал опыт, подсказывало ее тело. Фреда знала, что абсолютно открыта ему, без стеснения и без малейших сомнений. Он тоже понимал. И поэтому не стал долго ее испытывать: приник кончиком языка к ее самой чувствительной точке и не прекращал ласкать, даже когда Фредерика принялась умолять то перестать, то продолжить. Вся натянулась. Чуть ли не зазвенела. И выстанывала, не сдерживаясь, все желания, приходившие ей на ум.
— Солас, Солас, пожалуйста, я не могу…
Услышав это, он приподнялся, окинул ее взглядом. Сумасшедшее зрелище. Похоже, Тревельян могла кончить сразу же, как он окажется в ней, — и ей будет мало. В ее срывающемся голосе звучала неподдельная мольба, да, мольба наконец закончить это любовное безумие. Да так пламенно, чтобы забыть свое собственное имя, забыть обо всем. Солас повиновался — и очень скоро Фреду настигло чувство заполненности. Так плавно и естественно, словно они были предназначены друг для друга.
