Я сглотнул слезу Беллы. Возможно, мое тело она не покинет никогда. Даже после того, как Белла оставит меня, даже по прошествии долгих лет одиночества я, наверное, всегда буду хранить у себя внутри ее частицу.
Она с любопытством смотрела на меня, но я не знал, какое объяснение дать, чтобы оно выглядело здраво. Вместо этого я обратился к любопытству, которое она проявила ранее.
– Хочешь осмотреть весь дом? – предложил я.
– А гробов нет? – на всякий случай подстраховалась она.
Я рассмеялся и встал, подняв ее за руку с банкетки у рояля.
– Гробов нет.
Я повел ее вверх по лестнице на второй этаж: первый она уже видела почти весь, от входной двери он просматривался полностью, если не считать кухни, которой не пользовались, и столовой. Пока мы поднимались, ее интерес нарастал. Она разглядывала все – перила, полы из светлого дерева, панели с багетной отделкой по верху стен коридора. Казалось, она готовится к экзамену. Я называл хозяев каждой комнаты, мимо которой мы проходили, она кивала после каждого имени, будто запоминая экзаменационный материал.
Когда мы уже собирались свернуть за угол и подняться на третий этаж, Белла вдруг остановилась. Я посмотрел в ту же сторону, выясняя, на что она загляделась так озадаченно. Аа.
– Да, можешь смеяться, – сказал я. – Это и
Она не стала смеяться. Протянула руку, будто желая коснуться большого дубового креста, темного и мрачного на фоне панели из светлого дерева, но так и не дотронулась до него.
– Должно быть, он очень старый, – пробормотала Белла.
Я пожал плечами.
– Приблизительная датировка – тридцатые годы семнадцатого века.
Она уставилась на меня, склонив голову набок.
– Почему вы повесили его здесь?
– Ностальгия. Он принадлежал отцу Карлайла.
– Он собирал антиквариат? – предположила она таким тоном, будто уже знала, что ошиблась.
– Нет, – ответил я. – Он сам вырезал этот крест и повесил его в церкви над кафедрой, за которой читал проповеди.
Белла пристально смотрела на крест. Она стояла перед ним так долго, что я опять встревожился.
– Все хорошо? – негромко спросил я.
– Сколько лет Карлайлу? – выпалила она.
Я вздохнул, усмиряя давнюю панику. Неужели этот ответ станет последней каплей? Приступая к объяснениям, я внимательно следил за каждым еле уловимым движением мышц ее лица.
– Он только что отпраздновал трехсот шестьдесят второй день рождения. – Что более-менее соответствовало его истинному возрасту. День Карлайл выбрал ради Эсме, но в целом о дате мог лишь догадываться. – Карлайл родился в Лондоне, по его подсчетам – в сороковых годах семнадцатого века. В то время не записывали точных дат рождения, по крайней мере, простолюдины, но известно, что он появился на свет до начала правления Кромвеля. Карлайл был единственным сыном пастора англиканской церкви. Его мать умерла в родах, и воспитанием занимался отец – человек крайне нетерпимый. Когда к власти пришли протестанты, он стал ярым гонителем католиков и приверженцев других религий. Кроме того, он твердо верил в реальность сил зла и неустанно расправлялся с ведьмами, волками-оборотнями и… вампирами.
Почти все время, пока я говорил, она слушала спокойно, будто бы не вдумываясь в смысл сказанного. Но когда я произнес слово «вампиры», ее плечи напряглись, она затаила дыхание на лишнюю секунду.
– При его непосредственном участии сожгли множество ни в чем не повинных людей. Разумеется, тех, кто действительно представлял какую-то опасность, было не так-то просто поймать.
Мысли о невиновных, убитых его отцом, до сих пор не давали покоя Карлайлу. И в особенности – мысли о тех убийствах, в которые против своей воли был втянут сам Карлайл. Оставалось лишь радоваться за него по той причине, что воспоминания о прошлом были смутными и мало-помалу забывались.
О человеческой жизни Карлайла я знал так же хорошо, как о своей. Рассказывая о злополучном обнаружении им древнего лондонского клана, я размышлял, выглядит ли мой рассказ хоть сколько-нибудь правдоподобным для Беллы. Эта история не имела к ней никакого отношения, произошла в стране, которую она никогда не видела, и вдобавок за столько лет до ее рождения, что Белле было не к чему привязать ее.
